шёлковые нити
Экспертами принято, что любая рукопись, которая начинается с фразы «я просыпаюсь» – это тошнотворное клише и уродливый штамп. Якобы, ты настолько не в состоянии придумать цепляющее первое предложение, что вынужден ползти за банальностями. Ну что ж, пусть будет так.
Я просыпаюсь от того, что мои ладони грозятся с треском отсоединиться от запястий. Точнее... Не просыпаюсь, а прихожу в сознание. Голова болит так, словно ещё чуть-чуть, и меня либо стошнит, либо череп разорвёт на части. Затуманенным взглядом вижу собственные руки, которые привязаны к кровати шелковыми шнурками. Вероятно, на них уже остались следы. Я не чувствую боли, но от того, как часто я двигаюсь, есть вероятность, что ткань протрёт мою кожу до кости к концу данного мероприятия.
Сама идея использования подобных пут для обездвиживания звучит, в некотором, роде эротично. Возможно, даже забавно.
Я не помню, какой раз по счёту теряю сознание. От боли? От голода? От холода? Уже не так сексуально, не так ли?
Шелк. Всегда его любила. Теперь ненавижу. Его гладкая, скользящая текстура – это не олицетворение роскоши и удовольствия, а издевательство. Он не режет кожу резко, как веревка, а работает на износ, терпеливо и методично стирая меня по миллиметру. Как и всё здесь.
Меня не украли в темном переулке. Меня «приобрели». Как предмет искусства. Как редкую вещь для чьей-то извращённой коллекции.
Я – единица товара. У меня был паспорт, работа, кредитка, любимый парфюм. Теперь у меня есть только эта боль в голове, жжение на запястьях и цена. Я где-то слышала цифры. Рынок. Спрос и предложение. Теперь это не абстрактные термины из экономической сводки, которую с утра читал Калеб. Это я. Предложение.
Поставка «живого товара» осуществляется налаженными маршрутами. Я не знаю, в какой я стране, но смутно помню, что сменила два грузовика и один самолет. Со мной были другие «единицы». Мы не смотрели друг другу в глаза, потому что страх заразителен, а надежда – нет.
Ладно, слишком много пафоса для той, чья способность двигаться ограничена. Слишком много вопросов. Слишком много «слишком».
Я думала, что похищение и рабство – это что-то из учебников истории. Черно-белые фотографии, кандалы в музеях, речи политиков о стабильной работе полицейских и о контроле преступности. Ложь. Оно просто стало тише и эффективнее. Его не афишируют, но оно процветает в тысяче километров от «благополучных» столиц и в двух шагах от твоего уютного дома, в неприметном здании, мимо которого ты ходишь каждый день.
Чтобы отвлечься, я думаю о доме, о муже. О Калебе. О солнечном свете на подоконнике нашей кухни. О его руке, тяжелой и уверенной, на моей талии, когда мы танцевали под дурацкую музыку, которую никто, кроме нас, не слышал. Интересно, что он сейчас делает? Читает сейчас эти самые экономические сводки? Или уже бросил все и ищет меня?
Надежда – опасный наркотик. Она не согревает, а выжигает изнутри, потому что за каждой мыслью о нем следует ледяной укол реальности: даже если он ищет, что он сможет найти? Я – призрак, дым, цифра в никому не ведомой бухгалтерской книге. Меня стерли.
Дверь открывается беззвучно. В проеме не грубый охранник, а человек в безупречном костюме, с лицом самого обычного клерка, подводящего квартальные отчёты. Он смотрит на мои запястья, на протертую кожу, и делает пометку в планшете. Смотрит не с отвращением или злостью, а с легкой досадой, как на бракованный товар, который портит идеальную статистику.
– Тебе стоит меньше двигаться, – говорит он голосом, лишенным всякой интонации, – Снижаешь свою стоимость.
Его слова – последнее, что отрезает меня от мира, в котором у меня было имя. Я больше не человек. Я – амортизация активов.
Тем временем, в тысячах километров от нее, в кабинете, пахнущем дорогим кофе, Калеб смотрел на многоточие в чате. Последнее сообщение от жены было отправлено три дня, семь часов и двенадцать минут назад.
«Сегодня смотрим тот старый фильм про космос. Жду дома. Целую».
Он не супермен. Он человек с деньгами, связями и доступом к системам, о которых обычные люди знают только из шпионских триллеров. Но сейчас Калеб чувствовал себя мальчишкой, беспомощным и оглушенным.
Первые сорок восемь часов он играл по правилам. Полиция, заявления, ожидание.
Сначала погоня за фантомом в портовом городе, который оказался просто похожей на нее туристкой. Затем ложный след привел на склад в промзоне. Камеры видеонаблюдения на подъезде к нему оказались «внезапно» неисправны. Местные полицейские разводили руками: нет тела, нет доказательств преступления – нет и дела. Один из них нашел момент шепнуть его помощнику.
– Скажи своему боссу, чтобы не копал глубже. Некоторые ямы роются сами.
Калеб понял. Система не просто безразлична. Она соучастник.
Он перешел в тень. Его квартира в Скайхевене превратилась в штаб. Сюда стекались данные из взломанных баз данных: миграционные службы, камеры распознавания лиц с частных спутников, банковские операции на подставные фирмы, которые вели в никуда.
Его команда – не полиция. Это были два бывших офицера спецназа с потухшими глазами, видевшие всё; хакер-призрак по кличке «Эдем», которого не существовало ни в одной базе данных, и его собственный адъютант, Лиам, единственный, кому Калеб доверял достаточно, чтобы показать свою панику.
Полковник шантажировал чиновников, у которых находил скелеты в шкафах; подкупал тех, кого не мог сломать словесно и физически. Каждая ошибка отзывалась в нем визгливой болью. Потрачено семьдесят два часа. Семьдесят два часа, которые его жена, возможно, провела в аду.
Его команда уставала, теряла веру.
– Мы исчерпали все варианты, сэр.
Калеб слышал это каждый день. Его вина была необходимым топливом, пока он безостановочно прокручивал события дня, когда она исчезла. Может, нужно было настаивать на телохранителе? Он – человек, который должен все контролировать, не смог защитить единственное, что имело значение. Его рациональный ум твердил, что это иррационально. Сердце разрывалось на части, пуская в кровь яд из тревоги и страха.
Тишина здесь не абсолютна. Если замереть и не дышать, что становилось все проще с каждой минутой, то можно уловить звуки. Скорые, приглушенные шаги звучали где-то наверху. Еле слышный плач. Не мой. Из соседней комнаты? Или это эхо моего собственного отчаяния, которое отражается от стерильных стен?
Еще есть скрип. Металла по металлу. Как будто открывают тяжелый люк. Регулярно. Раз в несколько часов снова слышался топот – уже четче, тяжелее. Потом — тишина. Снова скрип. Люк захлопывается. Это цикл. Привозят новую? Увозят ту, что перестала быть полезной или тех, кого выкупили?
Шелковые нити отпускали мои запястья только в трёх случаях.
Первый – туалет. Каждые несколько часов в мою темницу приходил специальный человек, которого я в своей голове окрестила «заведующий по мочеиспусканию». Это всегда были разные люди, которые отвязывали меня от койки и провожали до туалета. Им было плевать на мои личные границы, они игнорировали мои просьбы отвернуться и не обращали внимания на то, что мне, возможно, не хотелось идти в туалет прямо сейчас.
Спустя ровно полторы минуты, отсчёт которой шёл у меня в голове каждый раз, меня хватали за локоть и тащили обратно к койке. Зачем-то «заведующий по мочеиспусканию» мерил моё давление и температуру перед тем, как снова туго обвязать мои запястья шнурками и привязать к металлическому изголовью.
Меня забавляло то, насколько технологичным было пространство вокруг меня, но я всё равно была вынуждена быть пленницей старого матраса и скрипящего каркаса.
Второй случай – кормление. В это же время включался свет, из-за чего мои глаза, привыкшие к мраку, мгновенно начинали слезиться. Питание было пресным и едва ли питательным. Мяса я не видела.
Ориентироваться во времени я могла только по количеству приёмов пищи, но я не была до конца уверена, что кормили «единиц» три раза в день. Я всё время ощущала голод.
Одновременно с жадным поглощением очередной порции странного цвета жижи, я могла видеть камеру напротив. Комната, в которой меня держали, была похожа на аквариум с огромным прозрачным стеклом от потолка до пола. Были мысли, что таких «аквариумов» здесь множество, но наблюдать я могла только за одним.
Эта девушка всё время пыталась бунтовать. Я удивлялась, как ей не страшно. Завидовала её смелости и тому, что она не пыталась бездействовать и всеми силами показывала собственный протест. Моя покорность и ступор казались мне предательством. Она же металась, плевалась едой, билась о стены, её беззвучные крики я читала по напряжению каждой мышцы на её теле. Её протест был отчаянным и бессмысленным, и оттого самым человечным, что оставалось в этом месте.
Это был седьмой приём пищи, когда моя соседка медленно поднесла к лицу хлипкую пластиковую вилку. Одно короткое, мощное и точное движение руки, направленное в собственное лицо.
Я увидела, как её тело свела судорога, как она рухнула на колени, прижимая ладонь к лицу. Из-под пальцев по щеке стекала струйка алой крови, такой яркой и живой на фоне стерильного белья и бледной кожи. Она не выколола глаз. Она его испортила. Превратила ценный товар в брак, в обузу, в проблему для них.
В её поступке не было героизма, только холодный, отчаянный расчет и чудовищная сила воли. Это был акт не победы, а тотальный саботаж. Единственная форма контроля, которую она смогла отвоевать у этого места – контроль над своим телом.
Эффект был мгновенным. Оглушительная сирена, бегущие тени за стеклом, щелчки автоматических замков. Больше я её не видела.
На следующее «утро» её аквариум напротив был пуст. Затем там появилась новая «единица» – тихая, с послушным взглядом. А во время моего кормления теперь всегда стоял вооруженный охранник, его безразличные глаза следили не за мной, а за моими руками, сжимающими новую, специальную ложку.
Третий случай – те редкие, отмеренные по таймеру промежутки, которые с натяжкой можно было назвать «душем». Я вычисляла их приближение по состоянию волос, когда они сбивались в колтуны, от которых доносился кислый, неприятный запах. Это значило, что пришло время «чистки игрушек».
Дверь открывалась без предупреждения. В камеру входил не просто охранник, а ходячая демонстрация силы. На его поясе, помимо привычных наручников, висел электрошокер – не скрытый, а именно выставочный образец, чтобы мы знали, что ждёт тех, кто ошибётся. Правила здесь были извращённой логикой: видимые увечья портили товар, значит, боль должна быть внутренней, глубокой, не оставляющей шрамов. Они были виртуозами в поиске таких лазеек.
Мы строились в коридоре – молчаливая, потрепанная колонна. Голая кожа ёжилась от холода, вздымаясь мурашками. Правило было железным: ни звука. Ни взгляда, ни шепота. Любая попытка контакта каралась мгновенно.
Мы двинулись, пятка к пятке, лёгкий цокот босых ног по холодному кафелю. Девушка впереди обернулась. Её глаза, дикие и воспалённые, метнулись ко мне, губы дрогнули, пытаясь сложиться в шепот, в крик, в мольбу. К сожалению, я не успела понять.
Щелчок был не громким, а каким-то сухим, словно ломалась кость. Небольшая синяя молния на секунду прилипла к её обнажённой спине. Она не закричала. Воздух вырвался из её лёгких с тихим, страшным звуком «уфф», и она рухнула на пол, бьющаяся в беззвучной судороге. Охранник, не меняясь в лице, поддел её за руку и потащил обратно по коридору, как мешок с мусором. Весь инцидент занял меньше десяти секунд. Никто не дрогнул.
Мы продолжили идти, усвоив урок ещё раз. Надежда была заразной, и они выжигали её калёным железом.
Само помывочное помещение было похоже на автомойку для людей. Никаких кабинок – только голый бетон, слив в полу и несколько металлических кранов с резиновыми шлангами. Вода из них била ледяная, под сильным давлением, сбивая с ног. Нас заводили по три-четыре человека.
Включались краны. Струи, жёсткие и колкие, как тысячи иголок, били в спину, в грудь, в лицо. Я жадно подставляла под них голову, пытаясь смыть хоть немного грязи, давилась, сплёвывала воду, пыталась устоять на ногах. Мыла не полагалось.
По периметру, избегая брызг, ходили двое других охранников, задачей которых было обеспечение дистанции. В их руках были не электрошокеры. Все же они не были похожи на идиотов, которые могли так глупо лишиться жизни. Они держали короткие и увесистые резиновые биты. Стоило кому-то замешкаться, приблизиться к другой «единице», попытаться хоть краем глаза встретиться взглядом – следовал короткий, точный удар по плечу, по бедру, по ребрам. Больно, унизительно, но без синяков, которые проявились бы сразу.
Вода мгновенно выключалась. Мы стояли возле стенки: дрожащие от холода и адреналина, покрытые мурашками. На нас не смотрели, а оценивали. Проверяли, не осталось ли где-то стойкого пятна, не спутались ли волосы. Следом был кивок – знак, что процедура окончена.
Обратный путь в камеры мы преодолевали мокрыми, по полу стелились лужицы от наших тел. Шёлковые удавки на запястьях впивались во влажную кожу с новой, особой жестокостью, когда я возвращалась в свой аквариум и надевала прямо на мокрое тело бесформенное платье. Но теперь я ненавидела не только эти блядские шнурки. Я ненавидела воду. Ненавидела чистоту.
Рутинный душ здесь считался не гигиенической необходимостью, а привилегией. Изощренной пыткой, призванной показать, что даже капля мнимого комфорта здесь даруется и может быть отнята за малейшую провинность.
Я знала, что перед самой продажей меня отмоют до блеска, натрут кожу дорогим кремом, чтобы я сияла. Но сейчас, под ледяными струями и взглядами надзирателей с резиновыми дубинками, я чувствовала себя покрытой грязью с головы до ног, с открытыми ранами от удавок на обнаженной коже.
В бетонной коробке заброшенного дока, пахнущем ржавчиной, морской водой и страхом, Калеб нашел свой ответ. Не в цифрах на экране, а в липком от пота затылке человека по имени Артур.
Этот человек не был крупной рыбой. Он был ничтожной креветкой, слизнем, прилипшим к днищу корабля, который Калеб методично прочесывал. Его выцепили через взломанную бухгалтерию одной судоходной компании, которая списывала горючее на несуществующие рейсы. Один из таких «призрачных» маршрутов идеально лег на предполагаемый путь исчезновения.
Артур сидел на стуле, прикрученном к полу, и мелко трясся. Его уже «обработали» люди Калеба без лишнего шума, но достаточно убедительно, чтобы рубашка на нем почернела от пота, а в уголке рта заалела ссадина. Он бормотал что-то о незнании, о простой работе, о семье.
Калеб не спеша обошел его. Звук каблуков его ботинок отдавался гулким эхом в пустом ангаре. Он не смотрел на Артура, изучая тени под потолком, будто ища вдохновения.
– Мне сказали, ты любишь считать, – голос Калеба был низким, почти ласковым, и от этого становилось еще страшнее. – Считаешь деньги, считаешь риски, считаешь прибыль. Умная голова.
Он остановился прямо перед ним. Его фигура отбрасывала на Артура огромную тень.
– Сейчас посчитаем вместе. Условные единицы. Одна – это информация, которая мне не нужна. Две – это попытка солгать. Три... – Калеб сделал паузу, давая воображению Артура дорисовать неприятную картинку. – Три – это когда я перестаю считать и начинаю действовать.
Артур замотал головой, слюна брызнула с его губ.
– Я вас не знаю! Вы не имеете права! Мой адвокат...
Он не договорил. Калеб даже не пошевелился, но кресло, в котором сидел подельник, с оглушительным скрежетом накренилось на двух ножках, зависнув под невозможным углом, вырвав крепления из бетона. Артур вскрикнул, инстинктивно вцепившись в сиденье, его ноги беспомощно повисли в воздухе. Гравитация вокруг него изменилась, стала тяжелой, давящей. Дышать стало труднее.
– Твой адвокат сейчас пьет кофе с коньяком в центре города и не вспоминает о тебе ни разу за этот гребаный час, – голос Калеба не изменился ни на градус. – А твои права закончились в тот момент, когда ты поставил печать на коносаменте для живых людей.
Калеб сделал едва заметное движение пальцами. Кресло с жутким скрипом вернулось в исходное положение, а затем с силой прижалось к полу, словно его вдавили в бетон тонны невидимого веса. Артур ахнул от резкого перепада давления.
– Я не знаю имен! Мне платят, я оформляю бумаги! – запищал он, уже без былой дерзости.
Калеб вздохнул, разочарованно, как учитель с тупым учеником.
– Давай начнем с малого. Сколько весит твоя ложь? – спросил Калеб мягко.
Стул под Артуром затрещал. Давление нарастало, словно невидимая гиря давила ему на плечи, заставляя позвоночник сгибаться против его воли. Он застонал, пытаясь вдохнуть полной грудью, но воздух стал тяжелым свинцом.
– Один, – произнес Калеб без эмоций.
– Портовый... склад B7... – выдохнул Артур, глаза его полезли на лоб от усилия. – Там... перегрузка...
Давление ослабло на секунду, дав ему глотнуть воздуха.
– Видишь, как просто. Кто на складе? – Голос Калеба оставался ровным, как если бы он вел деловые переговоры.
– Не знаю имен! Прозвища... Кого-то зовут «Смотритель»...
– Два, – голос Калеба стал холодным, как космический вакуум. – Ты думаешь, я готов играть с тобой в угадайку весь вечер? Я покупаю готовые ответы, Артур. Не сырье для домыслов.
Гравитация обрушилась вновь, теперь с утроенной силой. Стул завизжал, вдавливаясь в бетон. Артур закричал коротко и хрипло, потому что крик было невозможно вытолкнуть из сжатых легких.
– КОМАНДА! – выдохнул Артур, рыдая. – Их нанимают для... для особых перевозок! Контейнеры с красной меткой! Я только... только координировал заход судна в порт! Я не виноват!
Калеб замер. Красная метка. Код для «живого груза». Он смотрел на этого жалкого, сломанного человека, и его охватила не ярость, а леденящая, абсолютная пустота. Вот они, шестеренки в механизме, которые украли его жизнь. Не монстры и не суперзлодеи, а бухгалтеры, логисты, чиновники. Обыватели, продавшие совесть за немного тихой роскоши.
Медленно выдохнув, Полковник ослабил поток гравитационной волны вокруг жалкой крысы. В ушах больше не звенело, а воздух, который минуту назад был гуще болотной трясины, наконец наполнился легким запахом морской соли. Артур рухнул на стул, всхлипывая и трясясь всем телом от нехватки кислорода.
– Где их база? – спросил Калеб, и в его голосе впервые зазвучало нетерпение.
– Не знаю! Клянусь! Они призраки! Связь только через зашифрованный канал... Последний раз... слышал, что они готовят партию к отправке на север.
Калеб отвернулся. Очередной пункт в длинной цепи. Ложный след или правда? Он не знал, но это было движение. Кивнул Лиаму, стоявшему в тени.
– Обработать и выжать все до капли, а затем передать нашим друзьям из Зоны N109. Пусть разбираются с его бухгалтерией, – он произнес это безразлично, уже мысленно составляя карту маршрутов на север. – Всем спать два часа, а затем отправляемся на север.
Он вышел на холодный воздух, не оглядываясь на приглушенные стоны. Прислонился к холодной стене ангара, и его руки вдруг затряслись. Калеб ненавидел это. Ненавидел себя в эту секунду. Ненавидел ту тень командира, которой он стал, эту грязную работу, но где-то там ее кожа стиралась о шелк. Хуже всего то, что он готов был опуститься ещё ниже на дно ради единственного шанса услышать, как она дышит.
Ритуал нарушился. Вместо тарелки с похлёбкой в камеру вошла женщина в белом халате, похожим на медицинский, но без опознавательных знаков. С ней всё тот же охранник с электрошокером на бедре и с резиновой дубинкой в руке.
– На выход. – прозвучала команда. Её лицо было непроницаемой маской профессиональной безмятежности, а голос ровным, лишённым каких-либо эмоций, словно голос автоответчика.
Калеб ненавидел автоответчики. Всегда нажимал кнопку «ноль», чтобы дозвониться до живого человека.
– Я плачу за услугу и хочу человеческого отношения к себе, – ворчал он.
Где ты сейчас? Ты злишься? Ты рвешь на себе волосы из-за того, что не можешь до меня дозвониться?
На мою голову натянули плотный тканевый мешок и мир сузился до темноты, собственного прерывистого дыхания и запаха чужого пота, въевшегося в ткань. Меня вывели из камеры и потянули за руку, как слепого котёнка.
Мы шли долго, сворачивая то влево, то вправо. Они не хотели, чтобы я запоминала маршрут. Глупцы. Как будто у меня было достаточно воли и сил, чтобы сбежать отсюда.
Лишившись зрения, мой слух обострился настолько, что я слышала, как где-то далеко кричала женщина, металлический скрежет автоматических дверей, монотонный гул генератора. Потом меня остановили и сняли мешок.
Завели в стерильное помещение, пугающее своим сходством с кабинетом врача. Яркий, безжалостный свет, металлическая кушетка с ремнями, столик со штангенциркулем и сантиметровой лентой. Белый кафель, стальные столы, резкий запах антисептика, который не мог перебить запах страха. Здесь было десять других девушек помимо меня. Все голые. Все с потухшими глазами.
Я автоматически обняла себя руками и сжалась от одной мысли, чтобы снова раздеться.
Первым этапом было анкетирование. Женщина в халате села за компьютер, знакомый мне бугай пихнул меня в спину, чтобы я подошла ближе.
– Семь-дельта, – отчеканил охранник.
Я молчала. Удар резиновой дубинкой в бок был молниеносным. Боль, острая и унизительная, заставила меня согнуться.
Неохотно дала ей нужный ответ, потирая собственные рёбра.
– Рост? Вес? Цвет волос? Цвет глаз?
Я отвечала автоматически, и с каждым ответом во рту становилось всё больше привкуса мела. Это были мои данные. Мои вес и рост, которые Калеб знал наизусть, потому что подшучивал, что я легче, чем его ноутбук, но сильнее всего флота. Он любил мои волосы. Говорил, что в них на солнце видны десятки оттенков, а она, эта тварь в халате, просто записала в базу: «чёрные».
Вторым этапом была фотосессия.
— На платформу. Лицо к камере.
Меня поставили на вращающуюся платформу. Вспышки ослепляли.
Я замерла. Последний раз, когда я раздевалась перед камерой был иначе. Во время медового месяца мы были на Острове Чирпи, в нашем номере с видом на океанскую гладь. Калеб снимал меня на старую плёночную камеру, а я стеснялась и смеялась. Свет был тёплым, от солнца, падающего сквозь шторы. Он продолжал говорить, что я прекрасна, и я ему верила.
Удар дубинкой по бедру вернул в реальность. Халат грубо стянули.
– Руки по швам. Смотреть прямо.
Я стояла голая под лучами софитов, а в голове крутились одни и те же мысли.
Он бы умер от ярости, увидев это. Он бы сжёг это место дотла. Он... Он не здесь. Он не знает. И эти фотографии увидят чужие глаза. Похотливые, оценивающие. Они увидят то, что принадлежало только ему. Только нам.
– Повернись налево. Подними волосы. Открой рот.
Они фотографировали всё: родинки, шрамы, особенности строения. Это была съёмка для каталога, для будущих «покупателей», которые будут выбирать товар по цифрам и фотографиям. Я пыталась поймать взгляд фотографа, который смотрел на меня через объектив, как на вещь. Его интересовала только композиция и резкость кадра.
Платформа вращалась, а я молилась о том, чтобы Калеб не увидел этих снимков. Только бы не наткнулся на них в каких-то тёмных уголках сети, пытаясь меня найти. Это убьёт его. Унижение стало вдвойне горьким. Меня не просто выставляли на показ. У меня крали самые интимные воспоминания о любви и превращали их в грязь.
После фотосессии шла «Оценка качеств». Женщина в халате и перчатках подошла ко мне со штангенциркулем. Её холодные пальцы в латексных перчатках касались кожи, отмеряя, щупая, оценивая. Она светила в глаза, проверяя реакцию моих зрачков. Прощупывала лимфоузлы на шее, молочные железы. Прикосновения были не сексуальными, а инвентаризационными, что было хуже любого насилия.
Всё шло быстро, чётко, без единого лишнего слова. Я была набором органов, которые должны быть здоровы, чтобы функционировать.
– Кожа чистая. Тонус мышц средний. Требуется коррекция рациона и дополнительные физические нагрузки перед аукционом.
Калеб любил готовить для меня. Говорил, что это его медитация. Он знал, как я люблю тушенные куриные крылышки и ненавижу сельдерей.
«Коррекция рациона». Чем они будут меня кормить? Этой серой жижей? Он бы назвал это преступлением против гастрономии.
Её безразличный взгляд скользнул по моему лицу. Она изучала его как вещь, а я вспоминала, как Калеб целовал меня в лоб, щёки, шею и плечи, бормоча что-то нежное. Каждое её прикосновение стирало одно из его.
В конце конвейера сидел другой человек с планшетом. Он взял мою руку, и я ждала укола или клейма, но вместо этого он просто надел на моё запястье толстый силиконовый браслет с QR-кодом и защёлкнул его специальным замком, который нельзя было разомкнуть без инструмента.
Это было хуже, чем татуировка. Мой паспорт, моё имя, моя история – всё было стёрто и остался только этот штрих-код. Цифра в базе данных, подтверждающая то, что я была внесена в инвентарь.
Обратно в камеру меня вели уже без мешка на голове. С этим браслетом новая зверушка в руках невидимых хозяев не сможет далеко убежать. Я свернулась на полу своего аквариума, стараясь не видеть цифры, вжавшиеся в кожу.
Он ищет меня. Я должна в это верить. Он использует все свои связи, все свои деньги, все свои чёрные схемы. Он не супермен. Он может ошибаться. Он может идти по ложному следу прямо сейчас, пока я тут заперта.
Я прижала помеченное запястье к груди, пытаясь согреть его. Но если Калеб найдёт меня, то что он найдёт? Уже не ту женщину. Ту, что знал, они методично стирают, миллиметр за миллиметром. Останется ли что-то, что он узнает? Сможет ли он обнять меня, не вспоминая этих прикосновений, этих фото, этого браслета с номером? Впервые слезы, которые я не могла сдержать, были не от боли и страха, а от этой страшной, разъедающей мысли. Они украли у меня не только тело. Они отравили самые светлые воспоминания, поставили под сомнение саму возможность когда-либо вернуться к Калебу прежней. И в этом, возможно, заключалась их самая большая победа.
Калеб стоял за стеклом одностороннего обзора в тесной, промерзшей комнате. Он смотрел не глазами «финансиста, оценивающего актив», а взглядом затравленного зверя, готового разорвать всё в клочья.
Внизу, в освещенном софитами зале, под низкими, давящими потолками бывшего бункера, кипела своя жизнь. Тихая, шикарная, отвратительная. Мужчины в безупречных костюмах и женщины в вечерних платьях с бокалами шампанского в руках лениво бродили между рядами. Они не походили на монстров, а выглядели как его коллеги, подчинённые, партнеры и это было самое страшное.
– Аукцион начнется через пятнадцать минут, – голос хакера-призрака в микронаушнике был безэмоциональным, как всегда. – Трансляция идет по закрытым каналам в семь стран. Ставки уже поступают в систему. Электронные. Анонимные.
Информация от Артура оказалась верной. Крошечная аномалия в данных, всплеск энергии и зашифрованный спутниковый сигнал, уходящий в эту ледяную пустыню. «Аукцион для взыскательных коллекционеров». Товар высшей категории. Калеб с командой опоздали на два дня, но успели к главному событию.
Он купил двоих из внешней охраны объекта. Не для того, чтобы те помогли, а чтобы отвернулись в нужный момент.
– Товар высшей категории, – зазвучал гладкий, бархатный голос аукциониста. – Лот номер один. Молодая женщина, безупречное здоровье, чистая кожа, высшее образование. Идеальный английский и редкая устойчивость психики. Единица, прошедшая полный цикл подготовки, которая порадует любого.
Шторы на небольшой подиумной площадке раздвинулись, выпуская её.
Сердце Калеба не заколотилось. Оно, казалось, просто замерло и превратилось в кусок льда.
Она была невероятно красивой, словно фарфоровая кукла. Простое черное платье, которое только выделяло хрупкость и неестественность ее движений, уложенные волосы и подчёркивающий красоту её лица естественный макияж, который скрывал синяки под нижними веками. Она шла плавно, слишком плавно, словно ее вели за невидимые ниточки.
Ее глаза были пусты. В них не было ни страха, ни ненависти, ни даже осознания происходящего. Они были огромными, блестящими, покрытыми влажной пленкой, и абсолютно ничего не отражающими.
Они накачали ее чем-то, – с бешеной яростью подумал Калеб. Выключили, чтобы она не сопротивлялась.
– Начальная ставка – пятьсот тысяч, – прозвучало в зале, и кто-то тут же поднял табличку.
Калеб сжал кулаки так, что кости затрещали. Он видел не этот выхоленный, отрепетированный образ. Он видел ее смеющейся на кухне с пятном муки на носу. Видел, как она хмурится, читая сложный отчет. Видел, как она засыпает, прижавшись к его плечу. Они продавали не просто женщину. Они продавали его воспоминания. Его любовь. Его жизнь.
– Восемьсот от джентльмена в третьем ряду.
Калеб больше не мог этого выносить. Его план был иным, необходимо было дождаться окончания торгов, проследить за покупателем и напасть на него по дороге. Это было разумно и безопасно, но, глядя на ее пустой, замыленный химией взгляд, он понял, что не выдержит и секунды, чтобы ее увезли с этим незнакомцем.
– Эдем, – произнёс Калеб себе под нос. – Делай это. Сейчас.
На секунду в зале погас свет и замолкли камеры. Голос аукциониста прервался, раздались удивленные, но не испуганные возгласы. Сработала система аварийного питания, и через мгновение свет вернулся, но экраны, где шли трансляция и электронные торги, остались темными.
– Небольшие технические неполадки, прошу прощения, уважаемые гости! – поспешил успокоить аукционист. Это был их шанс. Хаос длился минуту, но этого хватило.
Калеб уже не смотрел в зал, он выскочил из комнаты и ринулся по узкому служебному коридору, который ему за огромные деньги в общих чертах обрисовал один из охранников. Его люди уже должны были быть там.
Дверь в подсобку, где держали «лоты» перед выходом, была заблокирована. Послышались приглушенные крики, звук сопротивления, один глухой выстрел.
Дверь распахнулась изнутри. На пороге стоял Лиам, бледный, с перекошенным лицом, с пистолетом в руке. За его спиной на полу лежало тело охранника с простреленной головой.
Прислонилась к стене всё также в своём черном платье. Кто-то из команды Калеба накинул на нее дубленку поверх худых плеч после того, как забрал со сцены. Смотрела прямо перед собой тем же пустым, стеклянным взглядом. Она не узнала его, не проявила ни страха, ни радости. Ничего.
– Сэр… – Лиам тяжело дышал. – Мы должны идти. Сейчас. Прямо сейчас.
Калеб медленно, боясь спугнуть, подошел к жене, но не решился прикоснуться.
– Малышка? – его голос сорвался на шепот. – Это я. Все кончено.
Она медленно, очень медленно перевела на него свой блестящий, немигающий взгляд. В ее зрачках не вспыхнуло ни искры узнавания, только легкое, едва уловимое недоумение, как будто она пыталась разглядеть что-то очень далекое и неясное.
Калеб осторожно взял ее за руку. Ее пальцы были ледяными, а ладони покрыты тонким слоем холодного пота.
Он нашел ее. Но та женщина, которую он искал, та, что смеялась на их кухне, еще была там, в темноте, куда ее загнали через издевательства и боль. И он не знал, сможет ли он когда-нибудь вытащить ее обратно.
Полковник подхватил ее на руки и кивком головы дал команду отступать. Калеб понимал, что самый сложный путь – путь домой – только начинается, и что никакого старого «дома» больше не существует. Его стёрли, как стирают данные с жесткого диска и теперь им предстояло строить новый на вечной мерзлоте воспоминаний.
В ушах раздавалось шипение наушника. «Эдем» что-то методично объяснял, прокладывал им безопасный путь для отступления. Но Калеб не слышал его, действуя словно на автопилоте. Ее тело на его руках было невесомым, а ребра еще сильнее выделялись сквозь ткань тонкого платья. Он вырвал ее из лап этих подонков, которым важны были лишь цифры на их банковских счетах. Для них человеческая жизнь – очередной выгодный патент, удачная сделка и выгодное предложение. Большие дяди играли только в качественные игрушки, которые для них собирались по всему миру.
Но она не игрушка. Она – его душа, которую посмели облить помоями и перепрошить, словно сломанный механизм. Его маленькая девочка, надежда и свет. Его лучик, который освещал ему дорогу и дарил уверенность, – сейчас же была похожа на тень от самой себя, с пустыми глазами и лишенная каких-либо эмоций. Она лишь уткнулась в его пиджак и тихо вдыхала запах парфюма. Руки безвольно болтались, а черные лодочки готовы были упасть с хрупких ног.
Полковник знал, что таких, как она, здесь тысячи. Знал, что если не она, то на ее место выберут другую «единицу». Это было мерзко, гадко и грязно. Но в глубине души спокойно, что на месте «товара» окажется не его малышка. О возможном спасении остальных он подумает позже, если вообще подумает. Возможно передаст данные в зону N109, а возможно сам расправится со всей этой гнилью. Возможно… Но не сейчас.
Сейчас в тонированной машине, Калеб увозил с севера не только её, но также ужас, который будет жить в стенах, во взглядах, в их постели. Шёлковые нити больше не сковывали её запястья, и он выиграл аукцион. Но цена была еще не известна.