🎭Художник ограничен, но его цель — быть безграничным: интервью с Нариманом Калашниковым

Продолжаем серию интервью с художниками — участниками выставки «Триумфы» в NAMEGALLERY. На этот раз куратор Ирина Аксенова побеседовала с Нариманом Калашниковым, который представил две работы, отсылающие к арканам Таро: «Отшельник» и «Канатоходец» (он же «Повешенный»). Но разговор получился не столько про карты, сколько про то, как устроено само пространство живописи — и место художника в нем.

Ирина Аксенова: Твои работы находятся на стыке абстрактного и фигуративного. Что для тебя важно в этом «пограничье»?

Нариман Калашников: В этом пограничье я вижу смысл. Смысл того, что можно не ограничиваться.

Ирина Аксенова: В текстах о тебе есть фраза, что ты позволяешь живописи случиться. Если живопись происходит, то кто тогда художник?

Нариман Калашников: Она происходит благодаря художнику. Я бы описал это так: когда бросаешь игральные кости — они играют. Они крутятся, вертятся, выдают какую-то цифру. Игрок бросает эти кости. Здесь важно бросить краску на холст и позволить ей существовать.

Ирина Аксенова: Ты работаешь очень быстро. Одна из работ для выставки была создана буквально за несколько дней. Что происходит с ошибками в процессе и происходят ли они?

Нариман Калашников: Ошибкам тоже надо дать волю случиться. На их обыгрывании, на ошибках всё и строится. На них появляется что-то интересное.

Ирина Аксенова: Как тогда ты понимаешь, что работа закончена, работая так интенсивно и отдавая большую роль самому процессу?

Нариман Калашников: Мой друг цитировал одного художника:

Ирина Аксенова: Получается, внешний дедлайн является решающим?

Нариман Калашников: Когда меня спрашивают про дедлайны, я говорю: люди, вы ограничены. Ваша жизнь ограничена смертью.

Ирина Аксенова: А художник ограничен смертью?

Нариман Калашников: Отчасти да. Но одна из целей, которую преследуют художники — быть не ограниченным смертью, а жить в своих произведениях, заселять туда свою душу, жить в умах людей, в культуре и истории.

Ирина Аксенова: Ты говорил, что живопись — это твой основной фокус. Что именно ты хочешь найти в живописи?

Нариман Калашников: Что-то новое. Искусство — это пространство, где много уже сказано. Живопись — где еще больше сказано. Я ищу в эволюции недостающие звенья, где еще что-то можно досказать. Это не попытка создать что-то прямо новое, а попытка найти то, что упущено.

Ирина Аксенова: Ты работал с арканом «Повешенный». Как тебе было с ним взаимодействовать?

Нариман Калашников: Он довольно сложный, двоякий: с одной стороны — изменения, нестандартный взгляд, с другой — всегда что-то плохое.

Недавно видел новость, что восстанавливают Аральское море. Уже много кубометров восстановили, и это будет море. Думаешь об этом: это не бизнес-проект, нет выгоды, маржи. Это просто излечивание человеческой ошибки прошлого века, жалкая попытка исправить собственные ошибки. Жалкая, потому что до конца не получится. Но все равно сделали это.

Ирина Аксенова: Ты родился и вырос в Казахстане. Влияет ли как-то его культурное наследие на то искусство, которое ты делаешь? При этом ты учился в Петербурге.

Нариман Калашников: Однозначно да. Но сложно говорить о родной культуре, когда она была практически замещена постсоветским периодом, а потом западничеством. Я родился в постсоветском пространстве, но в детстве у бабушки были чистые казахские праздники — с казаном, с юртами. Немножко это было.

Ирина Аксенова: Мы сидим на фоне ещё одной твоей работы, которая посвящена архетипу «Отшельник». Можешь так же её и эту карту прокомментировать?

Нариман Калашников: Отшельник — это одинокий гений, который запирается, размышляет. Философы подходят: Заратустра, Ницше, который спускается с горы и несет весть. Мне рассказали теорию про жителей гор и равнин.

Многие мировые религии спускались с гор. Олимп, пророк, несущий весть. «Отшельник» у меня обязательно оборачивается, что подразумевает: он (в данном случае она) еще вернется. Это классическая история героя с путешествием, преобразованием и возвращением.

Ирина Аксенова: Ты по природе житель равнин или гор?

Нариман Калашников: Равнин, конечно.