Суд над Антоном Березовским, покушавшимся на Александра II (Франция, 1867 г.)
Приветствие
Всегда рады видеть. Ну что, дорогие друзья, мы продолжим сейчас с Алексеем Валерьевичем Кузнецовым, и у нас обозначена была, ну, вот вы поймёте почему – «Спасти Александра II». Я, видите ли, честно говоря, я уже начал думать. Я уже начал думать, я уже начал думать!
Ну, на самом деле – да, напрашивается.
Потому что столько раз его спасало, там, ну я не знаю, там – небо, провидение, назовите это как угодно, столько раз не туда летела пуля, не выстреливала пуля, не тот поезд взрывался.
Это при абсолютно идиотической охране!
При абсолютно идиотической, потому что сколько покушений дошло до стадии выстрела или взрыва! Просто вот не в ту сторону было направлено, ну, вплоть до последнего, до первой бомбы, которая, так сказать, там, разрушила карету, но оставила невредимым императора 1 марта восемьдесят первого года!
Да. Ну там, там тоже охрана молодец, вот, но об этом мы ещё поговорим, но тут чрезвычайно интересное покушение – да, сейчас я посмотрю, сколько у нас там уже, уже чего? Всего 1482. 1482-й – это что у нас такое? А, сейчас будет…
Ну это – через два года после стояния на реке Угре.
Да, через два года, а ещё, когда тысяча будет, то будет битва при Босуорте.
При Босуорте, окончание Войны роз.
Да, они убили Ричарда III, и, вот, началась новая династия и кончилась эта война. Так, мы – мы с вами, да, ну вот давайте, 1483, уже всё произошло. Значит, пока мы – пока мы говорим, давайте у нас сначала откроем Америку, быстренько открываем Америку, 1492 год.
И заодно завершаем Реконкисту, потому что ну, логично.
Я не буду говорить – заодно выгоняем евреев из Испании, нет, ну!
Нет, мы завершаем Реконкисту, а…
В следующем томе нашего графического романа.
Да, всего, большой, вот, вот такой вот будет том, большой.
Кто недавно подключился и не понимает, почему мы так, так сказать, острим насчёт спасти-спасти-спасти – вот у меня в руках седьмой том наших графических романов из серии «Спасти», «Спасти камер-юнкера Александра Пушкина», мы сегодня спасаем императора Александра II, в реальности, а не в какой-то вымышленной ситуации. Дайте нам, пожалуйста, Иван, первую картинку, вот ту, которую я вам прислал вдогонку отдельно, там будет обложка книги. Знаешь, что меня поразило? В том же – прямо сразу – в том же 1867 году типография Казанского университета издаёт не стенографический, но подробный достаточно отчёт о судебном процессе в Париже, который вот только-только закончился, над Антоном Березовским. И хотя – ты помнишь вот воениздатовские книжки, мемуары гитлеровских генералов, которые…
А помню, конечно – Гудериана были мемуары, да.
Да-да-да, и помнишь там – обширные комментарии редактора, типа Гудериан, там, врёт.
Да. Врёт как Гудериан, врёт как Геббельс.
Да-да-да! Манштейн врёт как Гудериан, значит.
А Типпельскирх как Манштейн. Так вот в конце этой книги – вы можете без труда её найти на сайте Государственной библиотеки, Ленинки, да, в просторечии, и прочитать без всяких ограничений, поскольку это книжка старая и никакими авторскими правами уже не защищается, значит – вы можете сами прочитать этот отчёт, я буду сегодня довольно обильно его цитировать, и вот там есть в конце насчёт того, что – я скажу об этом, что вот адвокат, там, ссылался на то-то, а на самом деле это не так, и вот это враньё, и всё прочее. Но в остальном приводятся и прямые слова Березовского в ответ на вопросы председателя суда.
О его мотивах, о том, почему он ненавидит Александра II, почему он ненавидит Россию: вот почему-то Александр II, его цензоры, не считали, что опубликование мнения вот этого молодого поляка является подрывом основ российской государственности, и так далее, вот на мой взгляд – это проявление силы.
Это называется – уже не считали и ещё не считали.
Да, уже и ещё, потому что отменены цензурные – многие, не все, но многие цензурные ограничения николаевского времени, ну а впереди время Александра III.
Да, и это одно из, из удивительных покушений, Березовского, одно из удивительных, но очень похоже на покушение Каракозова, по, я бы сказал…
Случайности предотвращения, вот, по этому.
Ну да, Каракозов просто неудачно стрелял, ну а что получилось у Березовского… Да.
Ему под руку ещё кто-то подбил там.
Ну кто – шляпник Алекс, этот, Комиссаров, который…
Одним движением руки приобрёл потомственное дворянство, офицерский чин.
Всемирная выставка
Чтобы спиться в гораздо более комфортабельных условиях, чем он спивался бы шляпником, вот – интересный сюжет, мы не раз его упоминали. Дайте нам, пожалуйста, Иван, первую картинку из цельного блока, там план Всемирной выставки произведений земледелия, промышленности и художеств, 11 апреля шестьдесят седьмого года она открылась в Париже. Вообще давайте напомним, что вторая половина XIX века, да и первая половина ХХ века – это вот эти легендарные парижские выставки, которые потом, там, Америка будет…
Воспроизводить – те парижские, это размах, это соревнования павильонов, то, что дойдёт до апогея уже в 1930-е годы.
Тридцать, тридцать седьмом году.
Мухинский и…
Напротив германский.
Напротив – Иофан проектирует, значит, наш павильон, венчаемый мухинскими «Рабочим и колхозницей».
А Шпеер там, да.
А Шпеер, соответственно, германский павильон, вот и всё вот это вот, и…
Камер-юнкер Александр прислал нам 2 тысячи…
Донат – 2 222 рубля, это очень забавно, потому что ровно столько стоит наш графический роман.
Когда нам с Орехом в «Утреннем развороте» сегодня пришёл донат в 1 111 рублей, мы предположили, что что-то случилось с компьютером, на нём работает только одна клавиша – вот человек сколько мог, столько и прислал. Так вот, это была очень масштабная выставка, Россия уже второй раз принимала во всемирных выставках участие, и принимала масштабно – русский отдел насчитывал более 1300 экспонатов. Александр прибыл в Париж 4 июня, и, как говорится – да, занял помещение в Елисейском дворце, причём символически ему были отведены те же самые апартаменты, которые занимал в четырнадцатом году Александр I, да?
Понятно – понятна символика, понятно, как Александр входил в Париж. Был дан персонально в его честь спектакль в опере, в Тюильри был дан бал, значит, затем посещение выставки, царь, который был заядлым таким вот любителем всего, что связано с лошадьми, специально задержался и долго и картинно осматривал конюшню, которая была частью...
Вот этого выставочного комплекса, там были представлены породистые скаковые лошади, значит, как обычно, визит на высшем уровне имел вполне чётко поставленную дипломатическую цель – давайте вспомним, что это такое, шестьдесят седьмой год: это прошло десять, одиннадцать лет с заключения унизительного Парижского мирного договора пятьдесят шестого года, это, в частности, ну, наверно, самое болезненное – это запрет иметь что-то, хотя бы отдалённо напоминающее военный флот, на Чёрном море, была надежда, что беседа двух императоров будет содействовать смягчению условий этого договора. Но была и неофициальная часть, об этом прямо будут упоминать некоторые современники этих событий – в это время в Париже вместе со своей невесткой находилась княжна Екатерина Долгорукова. Император состоял с ней в романтических, болезненных во многом отношениях.
Ну болезненных не с ней, а было связано с тем, что вот он не мог расстаться с своей вот теперь действительно болезненной законной супругой, и так далее. Я нашёл, интересно – придворная фрейлина, Александра Толстая, так описывала, значит, эту сторону событий: «Между одиннадцатью часами и полуночью император постучал в дверь графа Адлерберга. "Я прогуляюсь пешком, – сказал он, – сопровождать меня не нужно, я обойдусь сам, но прошу, дорогой, дать мне немножко денег"».
Помнишь, это всегдашняя проблема первых лиц государства, да?
Когда Борису Николаевичу понадобилось что-то купить, он некоторое время разглядывал купюру, прежде чем передать её кассирше.
«Сколько нужно?» – спросил граф. «Даже не знаю, может быть, сотню тысяч франков?»
Мне кажется, это хорошее место, в котором можно обратиться к нашей аудитории.
Ну, хотя бы сотню тысяч франков, да?
Немножко денег нам с Сергеем Александровичем и нашими товарищами, на погулять.
Однажды таксист украл кошелёк у одного из профсоюзных деятелей Центральной Африки, франкоязычной, и увидел, что там десятки тысяч франков, просто десятки тысяч франков. Вот каково же было, наверное, его изумление, когда он узнал, что это центрально-африканские франки, которые не стоят абсолютно ничего.
Ничего, да. Но сотня тысяч французских франков стоила, стоила кое-чего.
История умалчивает, как граф Адлерберг выкрутился, но известно, что, когда стало понятно, что император обрубил хвост, поскольку полицейской охране было велено следить очень деликатно издалека – он, что называется, проходными дворами ушёл и несколько часов в Париже, не самом благополучном с точки зрения криминогенной обстановки городе в это время, русский император с большой суммой наличных денег где-то, где-то там находится. Там, где-то. Ну, под утро нашли. 6 июня – я пользуюсь европейским, естественно, календарем, значит.
Покушение
Григорианским, да. Был дан смотр, военный смотр, ну, что-то вроде такого, помесь парада с церемонией почётного караула, французская сторона, на Лоншанском ипподроме, значит, в его честь. Он возвращался через Булонский парк, они ехали в открытой коляске вчетвером. В коляске находился Наполеон III, французский император, и два сына, великие князья, Александр Александрович, будущий Александр III, и Владимир Александрович.
Дайте нам, пожалуйста, Вань, следующую картинку. Вот здесь я нашёл – ну это современная работа, конечно – это схема размещения в коляске, вот эти вот портреты, вот эти медальоны, показывают, как они размещались в коляске, представим себе, что коляска движется справа налево. То есть великие князья сидели спиной к кучеру, спиной к движению первыми, а напротив, на заднем сидении сидели по ходу коляски справа российский император, слева французский император. Ну и вот когда, значит, в какой-то момент… Да, коляска ехала шагом, коляска в какой-то момент изменила маршрут, переехала на параллельную дорожку, потому что дорожка, по которой она ехала, была слишком заставлена экипажами и кучер боялся, что там могут зацепиться-сцепиться и так далее, он переехал.
Как выяснилось, это заставило потенциального убийцу рысью через газон перебегать с той точки, где он поджидал, на параллельную дорожку, и это очень напоминает ситуацию 1 марта восемьдесят первого года, когда тоже не было известно, по какому из трёх маршрутов…
Но там стояла девушка-регулировщица.
Совершенно верно, а метальщиков-то было мало, потому что бомб было мало у Перовской в распоряжении, и вот там тоже были всякие перемещения.
И раздался выстрел, пуля угодила в… неожиданно, так сказать, видимо, сделала лошадь резкое движение вперёд, значит, один из шталмейстеров, который почётный караул такой, который сопровождал конный экипаж, и попала в лошадь. Несколько шагов она по инерции ещё сделала, начала заваливаться, но этот шталмейстер – он будет потом давать показания в суде – он успел соскочить, и поэтому, значит, повреждений не получил. На человека, который стрелял – покажите нам, пожалуйста, Иван, следующую картинку, вот на этой картинке это изображено.
Да, это гравюра, такая вот, мне кажется, тут очень чётко сразу, это семидесятые, восьмидесятые годы.
У нас в «Вестнике Европы» такие же гравюры, да.
Во «Всемирной иллюстрации».
Во «Всемирной иллюстрации» абсолютно такие же, очень хорошо видно, что как раз, так сказать…
Там была иллюстрация, я публиковал тогда, иллюстрацию к покушению Соловьева.
Ну да, вот, и сразу следующая нам картинка, мы увидим молодого человека в такой польской национальной военной форме, совсем ещё молодого, здесь это, по сути, даже не юноша, а подросток, значит. Жандармам и полиции пришлось прилагать некоторые усилия, в течение 15–20 минут шла такая, по сути, борьба за этого человека, потому что толпа сразу хотела его… с ним разделываться, сначала первые 5 минут его хотели просто растерзать, потом кто-то крикнул: «Давайте его повесим немедленно», но силами нескольких чинов, нескольких ведомств, его, в общем, не выдали толпе. Потом все эти люди будут давать показания в суде, и после каждого показания председательствующий будет говорить: благодарю вас, капитан, за то, что вы сделали – впрочем, любой человек в военном мундире, который оказался в нашем месте, должен был бы сделать то же самое.
Вот, этим человеком оказался Антон Иосифович Березовский, сорок седьмого года рождения, то есть ему 20 лет на момент, так сказать, этого происшествия. Человек, который… ну, о его, так сказать, истории мы поговорим чуть позже. Сначала, как обычно в таких делах, когда происходит политическое покушение, сразу презумпция, что убийца один, но что за этим стоит заговор.
И что где-то тут в кустах могут быть дублёры, там, да. Мы не так давно это всё обсуждали в номере «Дилетанта», посвящённом убийству Кеннеди, естественно.
Вот что пишет судебный отчёт: «Предварительное следствие с полной очевидностью обнаружило, что виновник покушения на жизнь императора всероссийского не имел соучастников, вопреки распространившимся слухам, что преступник действовал не один. Читателям газет памятно, вероятно, что настроенное воображение многих лиц представляло Булонский лес, наполненный множеством заговорщиков». Ну, да, лес. Раз лес, значит, и под каждым под кустом им, заговорщикам, был готов и стол, и дом.
Да, а кустов в Булонском лесу много.
Да, да, да. Чего не скажешь о деревьях, насколько я понимаю.
Вот. «Между тем, покушение 25 мая», – ну, 25 мая это по нашему календарю, то есть 6 июня, – «было преступлением отдельного лица».
Ну, это ведь так было, в принципе. Ну, когда и выяснится.
Очень пытались до самого конца, причём защита потом будет на суде пытаться говорить: а вот у него, оказывается, дядя здесь в Париже живёт, он его скрывал, а вот не они ли, взрослые, толкнули его… То есть и те, кто обвинял, сначала, и те, кто защищал, потом, – искали нити заговора. Не нашли ничего, даже полниточки.
Ну, там, когда увидели уже перед предпоследним и последним покушением, в особенности увидели, что действительно есть организация, действительно, что есть заговор, ну, в общем-то, не хватило очень немного.
Ну это будет… Ну, дня не хватило, вот в этот раз не хватило везения, потому что, как мы себе очень четко сегодня представляем, ещё несколько дней – и верхушка «Народной воли» была бы взята не во время покушения, а была бы взята на явочной квартире.
Это ещё что самое обидное, что даже и без этого могли предотвратить смертельный случай, потому что после первой бомбы прославившийся спасением Александра Карл-Юлиус Кох…
Офицер, да, который вот… особую охрану уже, после первых покушений уже сделали. Когда он, как тогда, он взялся за шашку, чтобы приказать убрать толпу с набережной, убрать толпу.
Чтобы очистить зону подхода, чтобы никто не мог подкрасться.
Чтобы очистить, там явно есть кто-то ещё, но ему брезгливо сказали – его очень не любило начальство – и брезгливо сказали: вставьте шашку, капитан, вставьте шашку в ножны, вам Владимира нового за это не дадут.
Имея в виду орден, который дали.
Да, да, за Соловьёва, да-да-да.. И тут выскочил Гриневицкий. Не хватило нескольких секунд.
Со словами «Слава ли Богу!», да, зловещими.
Ах, да. Вот я хочу, а вот пока у нас вот тут мы скобку поставили...
Какой год на дворе. Сейчас я посмотрю, который год у нас на дворе. Мы уже, мы уже здесь постояли на Угре, и у нас уже XVI век пошёл.
XVI век у нас пошёл, вот у нас уже 1569-й, 1558-й, да, пятьдесят девятый.
Пятьдесят девятый, то есть у нас уже идёт война ливонская, да? Вот-вот опричнина.
Да у нас уже вот Айгуль написала – взяли Казань. Вот я видел сейчас здесь.
Бедная Айгуль всегда. Вот взяли Казань. Уже скоро Варфоломеевская ночь будет.
Дай бог нам, Сергей Александрович, Смуту преодолеть с вами.
Не перекладывая это на хрупкие плечи Жени Родионовой.
Возвести Романовых.
Нам бы Романовых, нам многого не надо, люди добрые.
Хоть Михаила Фёдоровича давайте похороним.
Нам надо только провести казацкого царя через Земский собор.
А маринкиного сына не хотеть.
А маринкиного сына не хотеть, да. А Владислав сказал – не хочу я вообще. Вот знаете, не буду я этим больше заниматься, сказал Владислав.
Ну, не сразу сказал, он-то сказал после Смоленской войны.
Да, да. Ну, а там у него папашка был, сам-то он ничего. А вот папашка его был Сигизмунд.
Суд
Ну, хорошо. Итак, 6 июня 1867... Прошу прощения, 15 июля. Предварительное следствие заняло более месяца. 15 июля 1867 года в суде департамента Сена, ну, это Парижский суд уголовный, судья Бертеллен, avocat général, что мы переводим, насколько я понял...
Да, вот это любопытнейшая вещь.
Понимаешь, я вот здесь, я посмотрел фильм, посмотрел фильм, который называется «La vérité», «Истина», фильм с очень молодой Брижит Бардо. Поставил его режиссер Клузо, тот же, что сделал великолепный каннский лауреат, наш любимый фильм, «Плата за страх» с Ивом Монтаном. И тут весь фильм состоит в процессе, потому что она убила, что и признаёт, она убила молодого человека. Там довольно сложная история, но я поразился после всех наших разговоров о судах российских после реформы, о судах американских, о судах английских, и вдруг мы видим, как сидит вот так вот председатель суда, актёр Луи Сенье, и просто бомбит подсудимую вопросами, ставит её в неудобные положения, всё оперирует только, вот как следствие сказало, доказано. И существует её адвокат, её адвокат. И существует адвокат другой стороны. Откуда это было?
Гражданский иск в уголовном процессе.
То есть адвокат семьи убитого?
И вот меня этот… и avocat général, этот самый, к нему всё время обращается – как вы, не против того? И он, в общем-то, сторона обвинения получается, этот генеральный адвокат.
Серёж, а вспомни в деле Бейлиса, где тоже два великих… скажем так, два адвоката, великих антисемита, Шмаков и Замысловский, были адвокатами семьи, значит…
Убитого, да, Андрея, Андрея Ющинского, и, хотя прокурор Виппер тоже был довольно активен, но они были и более эмоциональны, и более отвязные, уж извините меня за это просторечие, частью именно обвинения.
Конечно. Хотя российская система, именно адвокатура-то, очень много взяла у французской адвокатуры, а вот процессуальное все-таки право от французского отличалось достаточно сильно, уголовный процесс. Но вот мы увидим ровно то сейчас, о чём ты говоришь, что главное лицо в этом процессе, не только символически, но и фактически – это председательствующий судья. А что же касается сторон, то есть обвинения и защиты, здесь специфика тогдашнего – про нынешнее ничего не могу сказать – тогдашнего французского суда заключается в том, что допускается гораздо более высокий, чем с одной стороны в англо-американских судах и чем в дореволюционном российском суде, про советский я даже говорить не буду, накал в полемике между прокурором и адвокатом. Вот эта вот сторона, так сказать, ну, этико-техническая, назовем её так – это возможность бросать резкие упреки процессуальному противнику.
Это возможность на грани фола острить, ёрничать, задавать риторические вопросы, обращаться к публике. Нет, к публике обращались и российские адвокаты, и американские, но здесь это делается гораздо более пассионарно.
Да, и делается вот всё-таки всё время углом зрения, вот то, что и в американских судах, углом зрения держит судью.
Конечно, в любой момент – так, советник, что это вообще происходит?
Или как в сохранившихся осколках нашего правосудия – всё равно через судью обращаются.
И газетчики вот именно за этим в первую очередь охотятся – не заедет ли, изловчившись, на этот раз адвокат прокурору или прокурор адвокату в ухо.
Ну да, и там изумительный совершенно жест, который… это, правда, жест обычный для публичных, но это мантия с длинными рукавами, и вот это засучивание рукава, или закидывание рукава.
Как если бы пойдёт врукопашную.
Да, да, да. Ну вот, значит, вот этот avocat général, или прокурор-обвинитель Марма, и покажите нам портрет, пожалуйста, респектабельного, так сказать, человека. Это Эммануэль Араго из очень хорошей литературной, кстати говоря, известной семьи. Два его дяди были драматургами. Значит, он адвокат. Адвокат – в отличие от многих своих коллег-современников, коллег по профессии, он не отличался таким уж красноречием судебным выдающимся, но он боец, опытный, процессуальный такой волк, а что касается прокурора, то присутствующие на процессе журналисты потом почти единодушно заявили, что он смотрелся бледнее адвоката, но, впрочем, может быть, это было связано с тем, что дело, в общем-то, было ясное.
Прокурору почти ничего не осталось, кроме суммирования, подведения. Такая речь его, выступление его в прениях – оно достаточно безликое. Пафосу много, а вот анализа, доказательств, улик практически нет, но, действительно, улики есть. Ну, собственно, об уликах.
«На столе перед скамьей присяжных лежали предметы, долженствовавшие служить уликами против преступника. Предметы эти составляли: двухствольный пистолет Березовского, один из стволов которого разорвало». Вот он почему истекал кровью – потому что его руку повредил разорвавшийся ствол двуствольного пистолета. «Несколько книг, составлявших библиотеку преступника». Мы ознакомимся с тем, что это за книги. «Несколько записок, пистолетные принадлежности, пистоны, порох, пули, красный шерстяной...» Это время, когда пистолет ещё не заряжался цельным патроном, когда нужно было заряд составлять.
Порох, пыж...
Если следствию везло и пыж сгорал не полностью, а он, скажем, из газеты или из какой-то другой содержательной бумаги – давал дополнительные улики.
«Красный шерстяной шарф и пальто, найденное у виноторговца, в котором», – в смысле пальто, а не в шарфе, – «находилась книга, заключающая в себе клятву Киленского». Это одна из тех клятв, которыми польские патриоты гордились. Клятву не жалеть жизни.
Ну что ж, я должен вернуться к нашим донатам.
Вернемся к нашим донатам. И здесь у нас поступил анонимный донат в 15 тысяч рублей.
О, это скорее всего шариковый донат.
Бывают перьевые донаты – чернильные, а это шариковые.
Перьевой донат, чернильный, 10 тысяч рублей, тоже анонимно нам, и 14 евро.
Да, 14 евро. Знаешь, кстати, серебряное перо – это совершенно потрясающе.
Да? Нет, я имел дело… когда-то я пробовал писать из пижонства, пробовал писать перьевой ручкой, и были либо стальные перья, либо у меня был «Паркер» с золотым пером.
Мне нравятся вообще перьевые ручки Caran d’Ache. Извините за рекламу.
Да, но там просто мороки очень много с перьевой ручкой.
Ну всё-таки это не так, как шариковые.
«Хорошего Нового года» пишут анонимно. «И чтобы всё, что мы так ждём, случится в новом году».
Слушай, а у нас… не Америку ли мы открыли?
Не Америку? А мы давно её открыли!
Мы её давно открыли, слава богу.
Скоро закрывать будем. Ну что ты, вот всё это. Вот, и «привет Венедиктову, несмотря на критиков, всё-таки самый крутой журналист, аналитик и главный редактор».
Ну, привет Венедиктову вы сможете и не раз ещё передать сегодня, потому что Алексей Алексеевич еще вернётся. Вот.
Мы с вами не то что открыли Америку. Мы уже закрыли династию Валуа, например.
То есть мы где-то в районе Нантского эдикта.
Нантский эдикт, если говорить о европейской истории, у нас уже, в общем-то, немного осталось жить Елизавете...
Слушай, Босуорт это не восемьдесят три, это восемьдесят пять. А восемьдесят три – это как раз вступление Ричарда на престол.
А, вступление на престол. А восемьдесят пять это Босуорт был. Ну, это 1400.
Да. А сейчас у нас, и у нас зреет, зреет что-то не то. 1593 год.
Царевича Димитрия-то уже всё...
Уже всё, да. Так что, друзья мои, мы очень вам благодарны за донаты. Тем более, оказалось, что вы все предлагаете даты. «Дойдём до декабристов». Ну, дойдём до декабристов мы сегодня, я уверен. И пройдём...
Сегодня-то, я надеюсь, мы в будущее улетим?
Должны улететь в будущее. «Что мы будем делать? Что там произойдёт?» Пишут в чате, писали в прошлый раз.
Ну, об этом вам расскажут наверняка те, кто будут вести вечерний эфир. Аникина…
Да, да. Они всё расскажут вам. Вот, и пройдём, я думаю, 1984-й. Не по-оруэлловски и не по-детски.
Не хотелось бы, не хотелось бы.
И сейчас, пока мы приближаемся к 1600 году.
Трудный период в истории России. Три голодных года подряд. 1601–1603. Ну, которые во многом погубили... Может, перескочим?
Давайте перескочим. И сразу же к Лжедмитрию Первому. Да, в 1605-й и в 1606-й.
Кому же Лжедмитрий, а кому царь.
Царь Дмитрий Иванович. Совершенно верно.
Да. Там шестой, седьмой Шуйского. Давайте тоже быстро как-то так ему пройдём. Очень я его не люблю.
Никто Василия Ивановича не любит. Он так о России радел.
Капитан Маржерет говорил, что единственная ошибка императора Димитрия Ивановича, как он называет самозванца, Димитрия Ивановича, было то, что он сначала собирался повесить Шуйского, а потом простил. Это была большая ошибка императора Деметриуса. Так, дальше мы идём, дальше мы идём.
Мотив
Идём дальше. Итак, вот каким представился наблюдателям подсудимый. «Он молодой человек с бледным и несколько смугловатым лицом. Лоб его? высокий и правильный, наполовину прикрыт тёмно-русыми волосами. Правильный овал его лица окаймлён реденькой бородкою. Он носит усы. Левая рука его подвязана чёрным шарфом». Ну, чёрный шарф, как я уже сказал, – это связано с тем, что он получил ранение от собственного покушения. Не прокурор, не адвокат, а именно председатель суда приступает к его допросу, перед председателем лежит собственно дело, обвинительное заключение.
Президент, ну, председатель суда, да: «Встаньте, Березовский. Известно ли вам, жив ли ещё ваш отец?»
Обвиняемый: «Нет, господин президент, я не знаю, жив ли он, и не знаю также, где он теперь находится».
Председатель: «Но вы ведь сами заявили при следствии, что ваш отец живёт в России, где он даёт уроки на фортепиано?» Да, действительно, Антон Березовский родился на Волыни, в небогатой, очень небогатой семье. Его отец зарабатывал тем, что давал уроки музыки.
Обвиняемый: «Я уже давно не имею о нём никакого известия».
Председатель: «У вас ещё три брата – где они?»
Обвиняемый: «У меня два брата и одна сестра – но я не знаю, где они находятся».
Председательствующий: «Не известно ли вам, скончались ли они, были ли они арестованы или преследуемы за что-либо русскими властями?»
«Вы воспитывались у вашей бабушки, где получили первоначальное образование. Наступил 1863 год – год польского восстания. Ваш отец уговаривал вас не принимать участия в смутах. Вы не послушались его, и он вас проклял».
Председательствующий: «Его проклятье принесло вам несчастье…»
Обвиняемый: «В этом виноват тот, кто нас угнетает».
Да, и вы, кстати, по стилю допроса доказал, что эта традиция будет во всей Французской республике. Третьей и четвертой. Я думаю, что и пятой тоже.
Дальше председательствующий ведёт допросы, сначала заканчивая допрос Березовского, затем переходя к допросам свидетелей. Сначала свидетелей обвинения, потом, всего буквально несколько человек, свидетелей защиты, свидетелей обвинения значительно больше. Суть допроса явно совершенно следует из того, какие задавались конкретные вопросы. Председательствующему важно было показать, что Березовский, хотя и действовал один, не имея за собой какого-то там заговора, но он действовал с глубоко заранее обдуманным намерением. Вот, например, да? Да, ну тут надо понимать, как, собственно, во Франции-то оказался Антон Березовский. Он принимал участие в восстании.
В шестьдесят третьем – шестьдесят четвёртом году, когда восстание потерпело поражение. Он при помощи своих товарищей, своих командиров, он перебрался сначала в Германию. Работал… У него были какие-то, видимо, очень плохенькие навыки слесаря. Он занимался слесарной деятельностью. Но вот, например, во Франции, незадолго до того, как произошло покушение, он с очередной своей работы вынужден был уйти, потому что хозяин был очень недоволен его квалификацией. Слесарь он был, видимо, пока... Ну, 20 лет человеку, да, спрашивать с него, конечно, особенно строго не приходится, но слесарь он был неважный.
Он явно совершенно не об этом думал. А любое ремесло, и слесарное не исключение, всё-таки требует к себе серьёзного отношения. Как мы увидим по его книгам, как мы увидим по его словам, он знал одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть, и это было не слесарное дело. И вот, значит, незадолго до покушения он приезжает в Париж из провинции, где он находился.
Председательствующий: «Вы возвратились в Париж 1 июня в 2 часа пополудни по северной железной дороге». То есть на Gare du Nord он, видимо, приехал, да?
«И остались на станции, чтобы присутствовать при въезде русского царя».
«Точно, я его видел на станции».
«Чтобы видеть, мог ли я наказать его, за всё то что он сделал, а также и для того, чтобы не допустить его святотатственно ступить ногою на французскую землю». И ремарка –движение в зале, зал заволновался.
Французы же, они же, в общем-то…
Конечно. Обращают внимание на такие вещи.
Председательствующий: «С той ли самой минуты вы решились убить царя?»
«С той самой. Но ещё и прежде, в моём отечестве, я всегда желал отмстить ему. Я не хотел убить его, когда я был в Польше, зная, что не мог бы исполнить своего намерения. Но когда я увидел возможность лишить его жизни во Франции, то не колебался ни минуты».
Вот интересно – он говорит с пафосом. Русский перевод богатый, литературный, образный. А вот тут возникнет такой вот момент, когда председательствующий сочтёт необходимым обратиться к присяжным со специальным комментарием следующего характера: «Господа присяжные, вы должны были заметить, что обвиняемый объясняется с большим трудом. Это происходит от природного порока в выговоре, о чём было заявлено при следствии. Я делаю вам это замечание для того, чтобы вы не приписывали этого обстоятельства его смущению».
То есть он не хочет дать даже малейшего зазора защите, чтобы хоть какую-то симпатию они почувствовали к этому молодому человеку. Да! Это никакие не эмоции, это он в принципе так говорит.
Вот это да! Знаете, у меня нет сомнений, что Березовский стрелял в императора.
Нет, в этом нет ни малейшего сомнения!
В этом нет сомнений, что он хотел убить Александра II. Что для него Александр II – это было подавление восстания, а никакие не реформы ещё. В общем, он типичный политический террорист. Но очень интересно: а будь тут более странное дело, как бы давил председатель? Понимаешь? Более сомнительное дело.
Как в том же фильме «Истина», о котором я говорю сейчас.
Адвокат – вообще адвокат, судя по отчёту, не часто пытался встрять. Вот этот objection honoring – это не стиль. Но здесь, после этих слов председательствующего Эммануэль Араго счёл нужным встрять и говорит: «Он хорошо говорит по-польски, но затрудняется французским языком». То есть всё-таки адвокат пытается ослабить впечатление от этого резкого замечания председательствующего. Да нет, дело не в природном дефекте, просто он говорит на неродном языке. Поймите. Поэтому вот такая вот штука.
Я должен вам сказать, что у нас 1 миллион 630 тысяч. Уже давно Романовы на троне.
Да Михаил Фёдорович скоро отца похоронит, патриарха Филарета.
Да. Во Франции уже осадили Ла-Рошель.
Осадили, осадили. И уже, по-моему, сдалась Ла-Рошель к тридцать первому году.
Уже сдалась к тридцать первому году. Уже, конечно. Двадцать восемь – тридцать один. Да, всё уже. Убили Бекингема.
Ну убили, ну, в общем-то, и бог с ним.
Шесть пулек, как в Сараево, да?
Убили нашего эрцгерцога.
Да-да-да, да. Да. Правда, здесь Фелтон заколол кинжалом. Но он был не знаком с леди Винтер.
Нет, никакого «имя, сестра, имя!» не было. Ну, к сожалению.
Мы писали об этом в журнале «Дилетант». Мы говорили об этом в программе «Не так».
Вот, пожалуйста, доведём хотя бы. Нам придётся довести…
Царя Петра давайте коронуем, да? Только по-настоящему. Не в восемьдесят втором, а в восемьдесят девятом, когда он фактически приступит к своим обязанностям.
Да, да. Пусть стрельцы у нас отбунтуют, и всё.
Да, причём последний бунт тоже. Ну давайте куда-нибудь так, к девяносто восьмому году.
А там можно и новый календарь ввести. А то ведь пока у нас от сотворения мира считают.
А там такие цифры, что не потянуть.
Ну да. Что не потянуть, да-да-да. Так что давайте, друзья, нам немного осталось. Немного осталось и до следующего века. И как-то хочется пропустить Нарву. Очень уж она горькая.
Первую, вторую – пожалуйста, а вот первую, наверное, лучше пропустить.
Ну вот 1703-й у нас Шлиссельбург.
Нормально. Нотербург 1702-й. Да.
1702-й Нотербург, да. Вот. А 1703-й основание. Давайте основание!
Земфира! Ефим Робинович! Все остальные!
Город-то Петербург-то надо основать. Всё.
Возвращаемся, простите, после перерыва. Суд возвращается.
Для того чтобы предоставить слово самому Березовскому в опросе о его намерениях, хотя уже это было сделано. Но вот, самый, пожалуй, яркий момент из его выступления – председательствующий всё пытался как-то воздействовать на сознание молодого человека: ну что ж вы наделали. Ну у себя там творили бы, что хотели. Но вы же тем самым – Франция вас приютила, а вы вот такую медвежью ей услугу подносите. Вы покушаетесь на нашего союзника. А если бы вы в нашего императора попали? Вы же стреляете-то, – ну, это не было сказано, но – стреляете-то вы хреново, судя по результату. А если бы? – Нет, нет, – говорит Березовский, – я не мог. Я органически не мог попасть в Наполеона III. Это невозможно было.
Ну, в общем, всё эмоционально.
«Но с какого права вы посягали на жизнь царя?»
«Я имел право». – «Взволнованным голосом», редактор даёт пометку. – «Он убил наш край. Он уничтожил его жителей. Одним росчерком пера он отправил всех в Сибирь – и после всего этого я не имел бы права убить его!»
Председательствующий: «Вы не имели права принимать на себя это дело, к осуществлению которого вы не были призваны».
«Это призвание я почерпал в чувствах моего сердца, сокрушавшегося при виде бедствий моего отечества».
Ну, в общем-то, он говорит вот то, что, в общем-то, нормально.
Ну да. Тем более что репрессии шестьдесят третьего – шестьдесят четвёртого года гораздо жестче репрессий тридцатого – тридцать первого. Если говорить об отправленных в Сибирь.
Действительно большое число потомков поляков, живущих сейчас на Урале и за Уралом – это действительно вот те, кто были сосланы в Сибирь в середине шестидесятых.
Да, это польское восстание ещё сильно подрубило реформы и реформаторов. Потому что Константин Николаевич, например, вот на этом погорел очень сильно.
Младший брат императора. В общем-то двигатель реформ.
Младший брат и главный либерал в царской семье.
Главный либерал в царской семье, который ещё при Николае в своём «Морском вестнике» – он много чего печатал. И целая группа была его. Вот.
На это председательствующий ему возражает: «Но коль скоро вы не признавали русского государя вашим государем?»
Председательствующий: «Он всё-таки человек, и никто не имеет право посягать на жизнь ближнего».
Березовский: «Царь не может быть моим ближним. Я не знаю, каким именем назвать его. Его нельзя почитать, и имя его не может быть уважаемо».
Дальше будут давать показания свидетели обвинения. Я зачитаю отрывочек из показаний только одного – вот того всадника из почётного караула, собственно, чья лошадь приняла на себя пулю, господин Рэмбо. Тебе должно понравиться, как звали его.
Тридцати трёх лет. Шталмейстер императора. «По возвращению с смотра я имел честь сопровождать карету, где находились оба императора и оба великих князя. Я находился при левой дверце. Карета ехала медленно. Мне показалось, что какой-то человек делает движение обеими руками, приближаясь к карете сбоку; я пришпорил свою лошадь; раздался выстрел. И кровь от раны лошади брызнула в самую карету. Пуля попала лошади между глаз и ноздрей; она истекала кровью, так что в нескольких шагах далее я должен был спешиться. Пуля была направлена приблизительно на высоту плеч государя». Почему произошёл разрыв в стволе пистолета? Во-первых, пули были не подходящими к данному этому самому. Допрашивался в суде оружейник.
Слесарь, да. Допрашивался в суде оружейник, который продал оружие и боеприпасы. У него были только меньше пули, то есть те, которые бы просто не выполнили бы своей функции. Ну и в результате, как я понимаю, Березовский где-то достал другие пули. Но они были, наоборот, большего калибра.
Их пришлось подтачивать, и он их забил.
И самое главное – его аргумент, который выдаёт в нём человека, непривычного к оружию, хотя вроде как у него был какой-то боевой опыт. Скорее всего, я думаю так, что то, что не так критично в случае, когда мы имеем дело с ружейным стволом (пистолет сравнительно небольшой, и соответственно, толщина стенок стволов тоже явно меньше, чем у ружья)– он пересыпал пороху. И вот эта наглухо забитая пуля и слишком большой пороховой заряд – это привело к тому, что просто-напросто ствол разорвало.
Бабахнуло. Слушай, а скажи мне, пожалуйста, чего они добиваются такими речами, пышным процессом? В деле, в котором, ну, практически всё ясно?
Публики столько! И журналисты.
Журналисты чтобы поняли, пафос, чтобы поняли.
Донесли. А журналисты ещё приукрасили.
Ну они печатали Березовского, как мы сказали, печатали всё.
То, что говорил Березовский. Дискуссия была ли потом, ты не знаешь? По поводу Польши и польского восстания?
Вот в завершении вот этой вот книжки, изданной в типографии Казанского университета, там несколькими буквально фразами, не раздувая это в какой-то пожар, ну вот говорится с обидой о том, что да, вот, все французы нас осуждают за подавление польского восстания. А это, типа, была контртеррористическая операция. И вообще, почему никто из них не пишет о том, какими жестокими были иногда действия самих отрядов восставших? Был, естественно, произведён обыск в его доме. Были допрошены полицейские, которые производили это всё. «Березовский жил в третьем этаже одного дома улицы Меркадэ, в комнате, столь дурно освещённой слуховыми окнами, что она скорее походила на чердак, чем на квартиру. В ней стояла кровать; близ двери наковальня и столярный станок; на стене висела карта военных действий Италии с Австриею». Ну, война шестьдесят шестого года. А нет.
Италия с Австрией – это война…
Но не шестьдесят шестой. Шестьдесят шестой – это Пруссия – Австрия.
Нет, Италия – Австрия – это война при объединении Италии ещё.
Сольферино, вот я хотел сказать, «Красный крест», все дела. «На станке кусок свинца, из которого, очевидно, весьма недавно отделена значительная часть». – Вот он пульки самостоятельно-то и делал. – «В комнате нашли следующие книги: "История России и её завоеваний", несколько любовных писем к неизвестной девушке», – вот всегда почти находится у молодых революционеров несколько любовных писем, – «"Книгу духов"; "Многочисленность миров" Фонтенеля; "Вечного жида" Эжена Сю, "Историю иезуитов" Цакконе, в которой содержится несколько рассказов о цареубийствах XVI и XVII веков; "Покушение Дамиенса"», – ну, Дамьена, покушение на Людовика XV.
Ножиком, когда последний раз в истории французского государства было применено четвертование.
«Книга Марина, с изложением соображений по поводу цареубийств, совершенных Жаком Клеманом и Равальяком».
Жан Клеман, доминиканский монах, убил Генриха III, а Равальяк, соответственно, Генриха IV.
Которого он у нас уже давно убил. У нас уже началась английская революция. 1 милллион 642.
О! Так это гражданская война первый год разразилась.
Да, уже всё, да, разразилась гражданская война – ну, у нас, у нас Алексей Михайлович.
Скоро коронуется, в сорок пятом, да.
Да, скоро, да, да, всё очень скоро будет. Так что доведите до этого, пожалуйста! Мы хотели до Нантского эдикта довести вообще, до отмены его, ну или хотя бы доведите, вот – вот умер, умер Ришелье, да, сейчас?
Умер Ришелье. Ещё одна, меньше тысячи, ну – и умрёт Людовик XIII.
Вот же умер Ришельё – доплатите, ё-моё.
Произношение, пожалуйста, вот последнего.
Точно, это моё. Да, вот, пожалуйста, да, вот немножко осталось у нас.
«На стенах нашли следующие надписи: "Люди начинают с глупости и кончают мошенничеством"; "С тех пор как я презираю глупцов, я ненавижу весь мир"; и прочее». У меня такое ощущение, что помимо естественного негодования польского патриота – вот эти письма неизвестной девушке ещё наводят на мысль – мне кажется, он хотел, шоб было красиво.
Ну, он ещё – нет, он, он человек явно совершенно выспренний.
Пафосный, как мы сегодня скажем.
Ну, пафосный в чём-то, и человек – человек одной идеи, и всё-таки не забудем, что желание прославиться тоже в этом есть, ну освободил бы он – ну не освободил бы он Польшу.
Что, Россию освободили, убили, убили, одним словом.
Что Россию – а Россию освободили Гриневицкий, Желябов, Перовская?
С Рысаковым, да.
Да, с Рысаковым. Спрашивают – в каком году последний раз четвертование во Франции? Какой год, это самое, Дамьен-то? Дамьен тысяча семь…
Покушение тысяча семьсот шестьдесят какой-то год.
Да, потому что в семьдесят четвёртом, по-моему, умер.
В семьдесят четвёртом умер Людовик XV, но он ещё – да.
Ну до этого мы ещё точно не допрыгнем.
Это мы оставим Жене, Жене Родионовой.
Значит, Женя вечером, вечером у Жени Родионовой должна быть вообще французская революция!
Не то чтобы я Жене желал быть свидетелем таких событий, но, так сказать…
Нет. Люди с пиками за окном, там, да.
Приговор
Прокурор в своём выступлении в прениях работал исключительно по эмоциям: «Господа присяжные! Вспомните восторженные крики, которыми встретил французский народ обоих императоров после покушения, вспомните, что народ хотел на месте покончить с преступником и что лишь силой удалось вырвать преступника из рук вознегодовавшей толпы, эти люди, спасшие его от правосудия народного, знали, что суд над преступником принадлежит присяжным, и приговор присяжных, соответствующий народным чувствам, вызванным покушением 6 июня, будет последним выражением общественного мнения». То есть не слабая на присяжных, такая, навешивается – вы чего, против народа? Вот глас народа вам чётко сказал – ну давайте, вперёд, вам доверили, ну, произнесите это слово! Присяжные особенно не колебались, и не колебались ни в ту сторону – да, он был, конечно же, признан виновным, но не колебались и в том, что он заслуживает снисхождения. Поэтому не могла быть назначена каторга, кроме того, ему 20 лет на момент покушения, то есть он несовершеннолетний по французским и по российским законам. Вечная каторга в Новой Каледонии, кто не очень ориентируется в географии – это…
Это, а кто хочет лучше ориентироваться в географии – это недалеко от побережьев Австралии, в общем, в той части глобуса.
Он отбывал каторгу на одном из тогдашних островов, довольно долго её отбывал, порядка 18 лет, в восемьдесят шестом году только каторга ему была заменена на ссылку, но там же, то есть его просто освободили от каторжных работ, а в 1906 году, уже при правительстве Клемансо он был амнистирован – Иван, покажите нам, пожалуйста, самую последнюю картинку, фотографию, мы увидим там двух человек, вот стоит – это Антон Березовский, напоминающий Робинзона, согласитесь, в этой шляпе.
Это он там, на Нумеа, в Нумеа где-то?
Да, это он в Новой Каледонии, да, да, совершенно верно, он продолжал – да, когда в девятьсот шестом он был правительством Клемансо амнистирован, то он получил тем самым право вернуться во Францию, но он сказал, что никуда не поедет.
Но ещё там у него была замечательная, с семьдесят первого года замечательная компания, потому что там были коммунары.
Вот, коммунаров туда очень много отправили.
Имеется в виду парижская коммуна, да!
Парижская коммуна. Так, ну что же у нас выходит? Ну да.
Так, ну сейчас – и в результате он остался там, в городке Бурай, где десять лет спустя, то есть как раз накануне нашей революции, он и умер, прожив – ну, в общем, довольно долгую жизнь, с учётом тех обстоятельств, при которых эта жизнь протекала, притом что он сорок седьмого года рождения, соответственно, дожил почти до семнадцатого года, то есть почти семьдесят лет ему было, когда он умер.
Нет, ну это, в общем-то – сейчас бы сказали: это не фокус, да.
Нет, сейчас это не фокус, а тогда это – тогда это, тогда это фокус.
Ну а тут ещё человек был на каторге, и – и в ссылке. Ну что же, дорогие друзья, сколько у нас там получается, почему-то у меня картинка зависла такая же, вот.
Иван, а не можете укрупнить нам основную картинку?
Да, потому что мы – мы оба кротики такие подслеповатые.
Шестьсот пятьдесят шестой год.
Шестьсот пятьдесят шестой год.
Это уже Алексей Михайлович.
Вовсю, так сказать, воюет со шведами и Речью Посполитой той самой, да, уже до Андрусовского перемирия – перескочили мы Андрусовское перемирие, уже 1659 год. А, нет, в шестьдесят седьмой Андрусовское перемирие.
Ещё не перескочили, но подбираемся к нему.
Видите, как – вот как Алексей Валерьевич как не, не только принимает, но и сдаёт экзамен сейчас, вот, так.
Ну на четвёрочку – конечно, да, хотя как: смотря кому, смотря кому, да.
Не, это точно – ох, это я знаю пару человек, которые…
Да, пару наших близких знакомых, которые считают.
Которые скажут – не сразу, да, не сразу опознал, да, так сказать, перепутал год смерти Ричарда III с годом его воцарения, всё: три, три в зубы и иди, и благодари, так сказать, до конца дней своих.
Да, да, да, именно, именно так – друзья, сейчас у вас будет встреча со Станиславом Белковским, проведёт это Евгения Родионова, и очень много всего, очень много всего вас ждёт ещё – если вы куда-то отходили, если вы куда-то отходили, то приходите.
Приходите, приходите быстрее, сегодня продолжается – мы вам бесконечно благодарны за все ваши донаты, и большие донаты, большие.
И средние, великие, белые, малые, вот, и так далее, вот, а также финские и польские – все у нас, всё здесь есть.
Всё, 2 тысячи – «Спасибо за здравый смысл», вот это очень большая, хорошая благодарность, это правильно.
1660 год – Реставрация в Англии.
Да, чудесно: и король Чарли, вертопрах Карл II! Высаживается в Англии в чёрном парике.
Законных детей не имел, но незаконных!
У него были дети от всех женщин Британии и её окрестностей, кроме законной жены. Всего вам доброго, до свидания!