Судное дело отставного капитана Александра Возницына, перешедшего в иудаизм
Приветствие
Добрый вечер! Мы начинаем наше сегодняшнее заседание, мы его делаем в записи, поэтому ваши ахи по поводу необычности или жестокости какого-нибудь преступления или судебного разбирательства, которые мы так любим, ваши реакции – мы сегодня не сможем на них отвечать, ну и ещё и ко всему я должен сказать, что мы переезжаем со всем нашим скарбом, переезжаем мы на понедельник, на 20 часов, на 20 часов, и у нас уже в новое время будет, будет с вами передача «Не так» на канале «Живой Гвоздь». Вот, по-моему, Алёша, я сделал…
Ну да, то есть у нашей передачи закончилось средневековье и наступает раннее новое время, как ты только что сказал.
Ну раннее новое время, да!
А это великие географические открытия, это промышленная революция в ближайшей перспективе, огораживание в Англии.
Ну, в общем, много всего интересного нас ждёт в нашей передаче.
Реформация, религиозные войны будут у нас, да. Ну да, что ж.
Донос
Реформация! Ну вот сегодня у нас дело, видимо, уникальное, видимо, уникальное – похоже, что в Российской империи XVIII века аналогичного дела больше нет. Я поискал: несколько историков и XIX века, и современных историков пишут о нём как об уникальном – ну, в общем, будем пока из этого исходить, а если вдруг кто-то из наших слушателей знает ещё одно похожее дело, то напишите нам, пожалуйста, это расширит наш кругозор. Дисклеймер: сегодня будут много раз звучать слова «жиды» и «жидовский»: это не от нас с Сергеем Бунтманом, это привет от русского канцелярского языка XVIII века, даже, точнее скажем, первой его половины. Неизвестно, когда писано, но подано 28 ноября 1722 года в Святейший Синод, записано предложить в доклад по собственному важных дел репорту без всякого медления. Помните, у Богомолова в «Августе 44-го» – там была вот эта вот градировка шифросообщений, и вот самые-самые срочные, подлежащие немедленной реализации, шли с грифом «воздух».
И тройным восклицательным знаком – вот, у нас такой вот «воздух!!!» в Сенате – точнее, в Синоде, в Синоде, в Сенате совершенно по-другому к этому отнесутся. «С прошлого года по взятии за его императорского величества из польского короля города Смоленска и княжества Смоленского утверждена была одна христианская благочестивая вера во всём княжестве Смоленском, а жидовская поганая вера искоренена была без остатку, и то благочестие было без помешательства разных вер многие годы», – вот он, золотой век Смоленской губернии, да: благочестие без помешательства, но появился злой человек. «А бывши в Смоленску вице-губернатор князь Василей Гагарин», – это Василий Иванович Гагарин, действительно, смоленский и рижский вице-губернатор, его уже нет на этом месте, он уже переведён с повышением на другую должность, при нём не рискнули бы, я думаю, подавать такую челобитную, ну а теперь что же, так сказать, не пнуть-то льва, который уже в другом месте? Что же он такое сделал, гад? «Допустил в кабацкие и в таможенные откупа и во всякие торги в той Смоленской провинции из-за литовского рубежа жидов, которые с жёнами и с детьми меж христианского народу размножились, и живучи в Смоленске в уезде хтой провинции, старозаконием своим благочестию чинят в простом народе смуту и прельщение, выхваляя свою веру правдивой, а христианскую веру ругают, поставляя не в веру и превращая к своей вере простой народ, они шабусь свой», – ну, видимо, имеется в виду шаббат, да, так сказать, правила религиозные.
«По своей вере содержат твёрдо: в субботу денег за свои промыслы не принимают и ничего не работают, аще в воскресенье и другие господни светлые богородичные нарочитых святых праздников уничтожают всякими промыслами, с простым народом христианского закона торгуют и на всякую работу в те дни нанимают, и многие христиане, смотря на их проклятое прельщение, слушав их, работают не токмо в воскресные дни, но и во все праздники христианского закона, и тем от церквей божьих во время священства на служение простой народ отвращают». Значит, во всём этом многословии – кстати, обратите внимание: слог-то складный, гладкий, хотя написан доносец двумя мещанами города Смоленска, я их назову в конце, вроде как обычными людьми, но вот по крайней мере один из них оказался вот такой грамотей либо – и я больше верю во второй вариант – у него были научные руководители и литконсультант, по крайней мере судя по тому, что началось дальше – очень похоже, что вот эти два чудика выступают фронтменами, а за ними там большой такой бэк-офис, так сказать, с людьми немаленькими и, значит, образованными. Ну, значит, понятно, что сделал князь Василей Гагарин-то? При нём евреи из-за границы, то есть из Великого княжества Литовского, получили право на кабацкие и таможенные откупа и всякие торги – ну, торги понятно, давайте напомним, что такое откуп: откуп это способ сбора налогов и податей, если у государства по каким-то причинам нет достаточных возможностей самому этим заниматься и если деньги нужны быстро – право сбора того или иного налога, а может быть, и всех налогов в данной местности продаётся частным лицам, которые сразу вносят указанную сумму в государственную казну, а уж потом сколько возьмут – столько возьмут. Откупа в то время весьма распространены во всей Европе, славится откупами Франция XVIII века при старом режиме, есть откупа в германских государствах – это не что-то такое вот уникально русское, уникально с точки зрения авторов доноса, что это передали неправославным. Итак, первое обвинение такое, конкретное – из-за их субботы и того, что они работают и торгуют по воскресеньям, простой народ уклоняется от исполнения своих, так сказать, православных обязанностей, они сманивают простой народ, и тот вместо того чтобы, так сказать, в церкви лоб крестить – он, вот… Это раз. «А который скот они, жиды, бивши – из тех усматривают негодное мясо, тое же буде у них впадают в чаны мыши, в какие харчи, и те харчи продают православным христианам, не очищая молитвой, а простой народ у них покупает, и тем души свои оскверняет за неведение скаредства». Совершенно другого плана обвинение, да? Ненадлежащее, так сказать, исполнение правил советской торговли, обман покупателей: ежли мышь в чан упала – ну бывает, да, с кем не бывает, так сказать, мышей расплодили почти как жидов – что нужно сделать, следует из доноса? Нужно прочитать очистительную молитву – они этого не делают, и от этого христианам дополнительный соблазн. «Ещё но и более той прелести весьма нетерпимое повреждение православным христианам чинятся», – ой, что ж такое? – «что из помянутых жидов Смоленского уезду села Зверовичи таможенных и кабацких сборов откупщик Борух Лейбов», – ну, это не фамилия, точнее, не фамилия в современном смысле этого слова, фамилии простым людям ещё не раздавали, они есть только у служилых людей, кое у кого из священнослужителей, но у большинства тоже ещё нет, поэтому Борух Лейбов, переводя на современный язык – Борис Львович, с позволения…
То есть отчество, есть отчество, да?
Да, это фамилия, фамилия и отчество. «Ругает нашу христианскую веру, и учинил перепятие и спор в праведности, построил в селе Зверовичи близ церкви Николая Чудотворца свою жидовскую школу», – под жидовской школой они подразумевают синагогу: я не знаю, может, там и проводились в свободное от, так сказать, собраний и какие-то занятия с детьми, вполне может быть, был какой-то там меламед, да, или просто, так сказать, грамотный еврей, который детишек собирал и их учил грамоте, чтению и письму, но в основном под школой понимается именно сама синагога, потому что синагога же не храм, не церковь, а уж тем более с точки зрения христианина, да? Поэтому это что – школа, там, где проводится, современным языком выражаясь, индоктринация. Андрей, дайте нам, пожалуйста, первую картинку – у нас сегодня картинок немного, всего шесть штучек, это карта, я взял современную карту, так сказать, Европы и нанёс на неё местоположение по сей день существующей деревни Зверовичи. Посмотрите – это практически на самой границе, это и тогда было практически на самой границе, то есть до Орши расстояние такое же, как до Смоленска, это важно, это приграничье. Значит, «и от села Зверовичи священник Аврам», – не путайтесь, пожалуйста, это правильный священник, православный, – «наставляя правоверных христиан на истинный путь к правоверию, всяко ему жиду в прелести его и в строении школы противствуя, басурманской вере укоризну чинил, и он же Борух за оное упомянутого священника бил смертно и голову испроломал, и, сковав, держал в железах, и потом освободил, и от того его жидова мучения оный священник с того времени одержим был болезнью и, не освободясь от своей болезни, умре, о чём того умершего священника жена и на прошение на оного жида в Смоленску предлагала, и оный жид Борух, тако же и прочие жиды, не токмо ради оных своих промыслов в Смоленской провинции ныне обретаются, но более того, ради под видом и того имеют, дабы им прорасширить своё жительство в Российской империи, а прочих жидовских прелестей и всяких народу привержанцев привести за простотой и не знаем, но уповаем на нашего Святейшего правительствующего Синода рассуждение и просим, дабы оных христианской веры противников жидов из Смоленской провинции выслать за литовский рубеж, а до откупов и ни до каких промыслов за оное их прельщение и явное разорение не допускать, дабы тем православную веру утвердить. О сём доносят смоленские мещане Герасим Шило и Семён Паскин, к сему доношению смоленский мещанин Андрей Тимофеев вместо Герасима Шилы по своему прошению руку приложил. К сему доношению Семён Паскин руку приложил». То есть из этих двоих никто даже не был достаточно грамотен, чтобы это написать, а один не мог даже руку приложить – ну что, их текст? Ну конечно, это не их текст, они, так сказать, активисты, они вызвались быть – ну, как я уже сказал, фронтменами. То есть три конкретных обвинения: прельщают народ тем, что торгуют по воскресеньям и тем самым его от храма отваживают – ну, отвлекают, не отваживают, отвлекают.
Последствия доноса
Второе: всякую тухлятину и, так сказать, питьё с мышами вместо того, чтобы перед тем, как продавать, очистить молитвой – молитвой не очищают, от чего христианам обида. Ну и, наконец, третье – как говорится, least but not last, точнее наоборот, last but not least: ещё и священника до смерти забили. Он им, значит, противодействовал, они его забили, на цепь, потом с цепи спустили, как Чацкого[1], но он уже волею божией помре. Надо сказать, что это всё Синод принял очень близко к сердцу и распорядился нарядить следствие. А Сенату и камер-коллегии, которая занималась сбором, так сказать, всяких налогов, да, было строго указано: жидов выслать. И вот дальше очень интересная реакция: на местах, то есть в смоленской епархии, всё было щёлкнуто каблуками, принято к исполнению (сейчас я об этом скажу), а Сенат – это ещё жив царь Пётр, на дворе двадцать второй год, он уже император, – Сенат сказал, а чего это Синод у нас как-то это, берега попутал, чего это он.
Да, инициативничает и не в своё дело лезет. Нет, ну конечно: то что, так сказать, мы можем, мы не против, да. И вот в плане, так сказать, там, как-то это сделать так, чтобы порядок был – это мы пожалуйста. Но вот насчёт выслать еврейских торговцев и откупщиков за границу… А вы посчитали, какой убыток казне? Я встретил один документ, вот, роясь во всяких архивах вокруг и около – к вопросу о цене вопроса: в семнадцатом году, в 1717 году какой- то агент российский, торговый агент, значит, обращается непосредственно к царю Петру, что вот евреи просятся, чтоб их допустили на торговлишку в Москву и другие крупные города, а за это предлагают российской казне подарок. Знаешь, сколько?
Триста тысяч серебряных талеров – ну, триста тысяч серебром, в смысле. Триста тысяч! И Сенат сказал: вы чё, бородатые, вы давно в эти самые, в ревизские книжки-то заглядывали? У нас в казне, спасибо государю, всё время это – мышь померла та самая, которая мимо чана упала, да? Ну, в результате что сделано было от Сената: от Сената была направлена команда во главе с неким капралом, который синагогу разрушил. Выяснилось, что синагога не прямо около православного храма стояла, а ровно на противоположном конце села, и была это не отдельная синагога, а был небольшой сарайчик на дворе у этого самого Боруха Лейбова, в котором собирались… Ну, разрушили к чёртовой матери, а книги, которые там находили, сожгли. Сразу мне вспомнилось из Салтыкова-Щедрина: «въехал в Глупов на белом коне, сжёг гимназию и упразднил науки». Вот такого вот…
Вот такого вот, значит, капрала расторопного послали, насчёт же остального Сенат выразил крайнее неудовольствие. Но за дело взялся архиепископ смоленский и дорогобужский Филофей Грек. Филофей Грек был учёный грек, сравнительно недавно оказавшийся на Руси. До этого он был, ни много ни мало, митрополитом одной из автокефальных православных церквей на Балканах, территория её обслуживания – Болгария, Македония, нынешняя Албания. Но вот беда у него карьерная случилась: он был обвинён в неправомерных поборах со священников, за это снят из митрополитов, а после и вовсе запрещён в служении: то ли от обиды уехал, то ли его турки выгнали, но он объявился здесь. Здесь его сразу сделали митрополитом смоленским и дорогобужским, приставили к нему переводчика, поскольку русского языка он, естественно, не знал, и он стал очень ревностно отправлять свои обязанности – например, в одном дореволюционном энциклопедическом словаре о нём я нашёл, что в бытность свою архиепископом смоленским он расследовал дело об отпадении Потёмкина в католичество. Ну, это не может быть Григорий Александрович, так сказать, в силу возраста, да?
Но в Смоленской губернии, насколько – в Смоленской провинции на тот момент ещё, – насколько я понимаю, имение было только у одного Потёмкина, у Александра Васильевича, то есть у папеньки Григория Александровича. В его биографии я не нашёл никаких проблем с отпадением в католичество, но, скорее всего, кто-то донос написал, и донос, скорее всего, не оправдался. Эти доносы, как мы увидим, пописывали, так сказать, да? Но это просто так, любопытный штрих. Короче, святой отец нарядил целую комиссию, и было поручено от своего дома – то есть от архиепископа, – соборному священнику Никите Васильеву и дьякону Григорию Никифорову (это пишет историк XIX века), которому почему-то было присвоено небывалое в православной Руси название инквизитора.
Я в первый раз встречаю на Руси инквизиторов. То ли этот самый учёный грек там, там в Европах набрался вот этой вот, значит…
Ну, то ли перетекло из-за границы у нас.
Ну, слушай, в позднепетровское время, конечно, заимствований из иностранных языков – такие иногда булочки попадаются, что, в принципе, можно, конечно, поверить во всё, что угодно. Значит, и в результате были обнаружены ещё всякие нестроения и всякие, значит, вот нехорошие дела. В частности, некая православная девушка, которая была прислугой в доме у Боруха Лейбова, показала, что её мучали всячески, значит, он со своею женою, значит, привязывали её, подвешивали, источали из неё кровь, собирали эту кровь.
Куда кровь собирали и что потом делали – она знать не знает и ведать не ведает. А якобы когда били священника Аврама, у него тоже голова сильно кровила, и эту кровь собирали на какой-то плат – то есть платок, – и куда-то потом этот плат отжимали, а куда, что потом с этой кровью, никто не видел. Ну, полный набор: вот всё, что выработало, так сказать, благодарное человечество к началу XVIII века по еврейскому вопросу… Только младенца – вот почему-то нету младенцев, перед Песахом умерщвлённых. Может, не дошли ещё известия, что это должны быть невинные дети, а не любой христианин – не всякая кровь годится для изготовления мацы, ну, в общем, недоработка какая-то видится. В результате дело дошло до государыни – дайте нам, Андрей, пожалуйста, государыню, я имею в виду Екатерину I: вот она, Екатерина I, на дворе двадцать седьмой год, она ещё жива, она ещё государыня. Значит, два указа именных от неё последовало: один персонально по Боруху Лейбову: «По сенатскому доношению в Смоленском уезде, в дворцовом селе Зверовичах с присудствующими к нему отданные на откуп таможенные и кабацкие сборы жидам Боруху и Лейбову…» –то есть он раздвоился, наш Борис Львович. Ну, опечатка, опечатка – не поняли, что это один человек, а не два.
Да. Подпоручик Киже.
Киже, да, совершенно верно. Столько описано всяких зверств, что представить себе, что жид был один, ну просто невозможно, конечно, их два: Борох и Лейбов. А Маркс и Энгельс, как известно – вообще не муж и жена, а четыре совершенно разных человека.
«По прежнему указу января 1725 года от них отрешить», – имеется в виду от откупов, – «и, учиня с ними, жидами, по контрактам в том расчёт, выслать их из России за рубеж немедленно, а те сборы отдать на откуп другим, кроме жидов». Вот этот призрачный указ января двадцать пятого года, он вообще историков очень смущает, не только по этому вопросу: якобы Пётр I подписал указ об изгнании евреев за границу за два дня до своей смерти – он уже лежмя лежал, да, у него, там, агония начнётся через полтора суток. То ли этого указа вообще не было – он как бы создан задним числом, его призрак только вот витает, на него ссылаются, но никто его не видел, то ли некоторые намекают на то, что, похоже, это – вот руку видно, руку мастера, – очень похоже на творчество Александра Даниловича Меншикова, который по еврейскому вопросу имел вполне определённые, так сказать, взгляды, вот, и такие, что его за них можно было бы уже в ХХ веке сделать почётным членом Союза русского народа. И вот якобы он, так сказать, рассчитывал на этом перераспределении откупов что-то себе в карман положить – ну, взгляды его по вопросу себе в карман положить хорошо известны всем. Но, в любом случае, значит, это указ по этим двум – по Боруху и по Лейбову. А вот от 26 апреля двадцать седьмого года «О высылке жидов из России и наблюдении, дабы они не вывозили с собою золотых и серебряных российских денег»: «Сего апреля 20, её императорское величество указала: жидов, как мужеска, так и женска пола, которые обретаются на Украине и в других российских городах, тех всех выслать вон из России за рубеж немедленно, и впредь их ни под какие образы» – то есть ни в каком случае, – «в Россию не впускать и того предостерегать в сех местах накрепко; а при отпуске их смотреть накрепко же, чтобы они из России за рубеж червонных золотых и никаких российских серебряных монет и ефимков…» Ефимки – это иоахимсталеры, да…
Немецкие монеты, которые ходили в России, иногда перечеканенные, а иногда и просто так годились. «...отнюдь не вывезли; а буде у них червонные и ефимки или какая российская монета явится и за оные дать им медными деньгами». Вот смотрите, сколько народу, сколько участников в этим деле: Синод, Сенат, значит, камер-коллегия, императрица, архиепископ смоленский – и у всех свои интересы. Что больше всего волнует матушку императрицу? Чтобы они драгоценный металл не вывезли. Ну, а дальше матушка вскоре опочила, Пётр II изменяет ситуацию, опять к облегчению евреям. Да что ж такое! Можно – жить нельзя, но можно приезжать на ярмарки в Смоленск, можно приезжать на ярмарки в Украину, но два условия (ну, кроме того, чтобы не оставаться на постоянно): во-первых, торговать только оптом, а во-вторых, отсюда не вывозить серебряную и золотую монету, а сюда не ввозить российскую мелочь – копеечки, денежки, грошики. То есть явно с монетарной политикой: вот меди лишней нам не надо, а то вы сейчас тут наменяете в свою пользу, мы же вас знаем, да? А вот серебро и золото не вывозить ни при каких условиях. Ну что, прервёмся?
Да, мы прервёмся, и нас с вами ждёт книга, о которой вы знаете уже, довольно хорошо вы знаете эту книгу. Это «Женщины в бою», и книга эта заслуживает внимания, и мне кажется, что стоит эту книгу – это очень серьёзное исследование, очень серьёзная книга, я не говорю, что серьёзная – это не означает заумная и плохо написанная, и я вам предлагаю её почитать, потому что я догадываюсь, что у нас с вами представления о том, об участии женщин в боевых действиях с XVII по XX век, особенно в том, что касается XVII века, века XVIII, ну и ближе к нам тоже – достаточно отрывочные и не всегда достоверные. Мне кажется, это стоит почитать и стоит себе составить уже научно обоснованное впечатление о том, как участвовали женщины в боевых действиях с XVII по XX век. Diletant.shop к вашим услугам, и там много-много всего ещё, и, господи, да какие же там издания есть подарочные, да какие ж там есть у нас и подборки и газет, и журналов. Честно говоря, я…
У нас даже письма Плиния Младшего есть.
Представляете, если у нас даже Младшего есть, чего у нас там только есть.
Да конечно, да. Я всегда повторяю, что не зря вам фрагменты из писем Плиния Младшего читал Минкин, читал Минкин в программе «Настоящий полковник», которая, кстати, тоже переезжает на понедельник и будет в 21 час. Так что вы бы взяли, полистали бы, подумали.
Подготовились, да. Есть ещё небольшие книги по искусству советского издания – очень компактные и очень удобные. Я, например, в Мюнхен с такой книжкой поехал – «Старая пинакотека» у меня была, и это мне очень помогло, очень помогло: мало что изменилось со времён издания этой книги в Старой пинакотеке тогда. Спасибо вам, а мы продолжаем это удивительное, это поразительное совершенно дело, вот это: ну, надо было брать этот Смоленск, вот я просто?
А я уже… Я уже не говорю о том уже – а потом три раза делить Речь Посполитую, чтобы 5 миллионов этого народу здесь оказалось, да? Мы пока с несколькими сотнями управиться не можем.
Нет, ну если, если, дорогие товарищи, если, если для вас, для вас это такая проблема, то чего вы, я не знаю вообще. Ох!
Слушайте, я не хотел, на самом деле, но вот я чувствую, что есть необходимость, а то всё-таки, мне кажется, не все товарищи до конца понимают,как страдало православное христианство. Но сейчас будет строго 18+.
Уж извините. Но это материалы дела. «Крестьянская» – это к вопросу о следствии, которое Филофей Грек продолжал, у Филофея Грека здесь, это я забегаю вперёд, тоже плохо получилось – он два раза попадал под церковное следствие, и всё по вопросам корысти: один раз его обвинили в симонии (ну, строго говоря, просто продавал церковные должности в своей епархии, и всё), вот, а второй раз, значит, опять же, вот, любимое его дело – это поборы со священников, священники пожаловались, ну, короче, его со второй попытки, его всё-таки отставили, и где-то в монастыре он свои уже немалые годы доживал. Ну так вот, из материалов следствия: «Крестьянская жена Домна» – Мартыновна, видимо – «из деревни Либанич Зверовической волости, служившая в доме самого Боруха Лейбова» – это вот не та молоденькая девушка, это уже крестьянская жена, да, всё, замужняя женщина, – «и сходное с ней свидетельство Василия Григорьева сына Горбачёнка, жителя села Зверовичи». По словам Домны, она стала свидетельницей вопиющего события, она видела, как – кавычки открываются! – «жена его жидовка в светлице своей простым вином полоскала своё естество срамное, а затем вылила это вино в общую бочку», – ну, видимо, предназначавшуюся для торговли, – «а то же действие, по словам Василия Горбачёнка, она производила и с другими напитками – «жена его Борухова жидовка по многажде смочая в сыту руку и хватая за свой срам, не медва для какого жидовского приговору, и паки она жидовка, свою руку обращая, влагает в то же медовое и пивное питьё».
Вот то есть где это – вот, вот из какого места головы или, я не знаю чего, вот это рождается, из каких вообще реалий?
Покровители Боруха Лейбова
Серёж, если моя версия – ну, она не только моя, так сказать, до меня умные люди думали ещё в XIX веке, и я могу назвать одного из этих умных людей – этим делом очень серьёзно в середине уже XIX века занимался историк князь Голицын, это Августин Петрович Голицын, который, в отличие от большинства князей Голицыных, государевой службы не искал, большую часть жизни вообще прожил во Франции, сам там принял католичество, довольно крупный историк церкви, российской церкви, вот, середины XIX века: он раскопал это дело в архивах, он первый его поднял, он начал, так сказать, его цитировать, так вот, версия такая – ну, притеснения православным это всё, конечно, понятно, но даже в доносе, если вы помните вот самый первый донос, который я читал, там же проговорочка есть, там же они в конечном итоге, значит, проговариваются, я ещё раз напомню эти жгущие огнём строки: «дабы оных христианской веры противников жидов из Смоленской провинции выслать за литовский рубеж, а до откупов и ни до каких промыслов за оные их прельщения и явное разорение не допускать». Ну то есть идёт борьба за откупа и промыслы – ну, ну почему они-то? Они вон что делают. А есть мы, мы люди православные, мы по субботам торговать будем, а по воскресеньям ни в коем случае, ни в коем случае, мамой клянёмся. Не скрою, у Боруха Лейбова была крыша – Серёж, когда я дошёл до крыши, ну, во-первых, я за Боруха порадовался, потому что если бы у нашей с тобой передачи была такая крыша, мы бы сейчас я не знаю где вещали, мне кажется, на Первом канале, вот выходили бы, да, отодвигали бы всех, садились бы в студию…
Да, брысь отсюда, да, рвань, вот. Но больше всего – я, это самое, мне пришлось прерваться в учёных занятиях минут на пять, пойти продышаться: крышу звали Матвей Фёдорович Воейков, представитель очень, так сказать, старого и знатного служилого рода, который ещё впереди даст немало, так сказать, известных людей, а назывался он, Серёжа, генерал-рекетмейстер!
Ох ты боже мой, генерал-рекетмейстер, это гениально, ой.
Я бы, я бы вернул, я бы вернул это.
Дело в том, что за петровскими вот всякими преобразованиями в области государственного строительства уследить решительно невозможно, потому что Пётр – он же как, он же душа простая, он исходил из того, что для того, чтоб в государстве был порядок, нужно к каждому, кто делает, приставить двух контролял, к двум контролялам трёх проверял, а вот над ними посадить ещё какую-нибудь контрольную инстанцию, поэтому, оказывается, были не только гласный контроль, прокуроры, не только тайный контроль, фискалы, но он завёл ещё и контору генерал-рекетмейстера. Значит, генерал-рекетмейстеру следовало жаловаться, когда вас – ну, то есть это, по сути, челобитенный приказ на старые деньги, да? Вот этот самый Матвей Фёдорович Воейков лично вписался за Боруха Лейбова, и несмотря на государынин именной указ, он, судя по всему, далеко не уехал. Он – ну, собственно, чего ему, далеко не надо было ездить, он родом был и дом его основной был в селе Дубровка: это на другой стороне границы, это в Великом княжестве Литовском, но вот это ровно посередине между Оршей и Звериничами, то есть ему вёрст тридцать-сорок надо было переехать, и он там сидел, пока не придёт команда можно, а команда можно пришла после тридцатого года. А что же у нас такое в тридцатом году случилось? Понятно, что у нас случилось в тридцатом году: новая государыня императрица – покажите нам, пожалуйста, Андрей, новую государыню императрицу Анну Иоанновну – надодрала кондиции, и в результате всё стало опять чинно и благородно, а при дворе в большую силу вошёл её галант, амур, фаворит Эрнст Бирон, который с собой из Курляндии, как человек осмотрительный, привёз европейское новшество, очень полезную штуку: эта полезная штука называется умный еврей при губернаторе. У нас пока таких не было – ну, хотя, правда, попытки уже были, Шафиров при Петре I.
Конечно, хотя в такую силу, вот чтоб прямо его можно назвать, там, одним из правых рук, он всё-таки не вошёл, да? Хотя был в большой силе. Так вот, Бирон привёз с собой некоего Леви Липмана, который был его финансовым советником точно, а вполне возможно, давал советы и по другим деликатным вопросам, кадровым там, и прочая, и прочая, и прочая. При этом Липман не переходил в христианство, не переходил в православие, он оставался вполне себе, так сказать, традиционным евреем – ему можно. Липман был прекрасно знаком с Лейбовым – я уж не знаю, как они там решали, за деньги, за подарки, просто, так сказать, помощь единоверцу и товарищу по несчастью, но короче – Лейбов выкрутился. Я уж не знаю, его ли волшебная крыша ему помогла или на самом деле вот все описанные обвинения такая брехня! Но когда – да, Лейбов дал объяснения по этому вопросу: какая синагога, шо вы говорите, вы это называете синагогой – ну был маленький сарайчик, у какой церкви – на другом конце села! По поводу этой самой девушки, которую они: ай, вэй, ви её видели – она же дура. Что касается священника, то, по версии Бориса Львовича, умер он от пьянства, а что действительно голова была проломлена – так это вот через пьянство он упал откуда-то и ударился. И знаете, что я хочу сказать? Я ему верю, потому что, когда в тридцать восьмом году, то есть через пятнадцать лет после того, как было начато следствие, вдруг из Москвы запросили – а что там вот по этому дельцу-то там у вас, священника убили в начале двадцатых и вообще непотребства всякие? – из смоленской епархии сказали: идёт следствие, следствие не закончено. Серёж, а если бы, ну если бы там были действительные улики, ну неужели за, за всё это время они бы, значит, не, не нашли возможности могущественного конкурента убрать – значит, видимо, этого не было.
Дело Возницына
А дальше следующий поворот – почему, собственно, в тридцать восьмом году запросили это дело? Обнаружился очень, очень странный человек. Вообще эта история для меня история о том, как два человека, встретились два человека, которые вообще не должны были встретиться ну никак, только вот случайно, проезжая один из Смоленска в Москву, другой из Москвы в Смоленск, могли там как-то столкнуться, зацепиться тележными осями – ну, каретными скорее, да, а по другим делам вот ну никак не должны. Один был крайне далёк от коммерции, другой был крайне далёк от военного дела. Александр Артемьевич Возницын, 1701 года рождения. Фамилия Возницын есть в школьном учебнике истории для восьмого класса: третьим послом в Великом посольстве был дьяк Порфирий Возницын. Это его дядя, папа – человек поменьше. Покажите, Андрей, пожалуйста, у нас есть единственное претендующее на достоверность изображение Возницына: там будет гравюра такая, на которой много народу, целая толпа изображена, вот она. Изображены три посла Великого посольства, они сидят, обращённые к нам лицом в первом ряду, вот слева направо: Головин, Лефорт, Возницын. Другого достоверного изображения, к сожалению, нет. Ну и папа, значит, Александра Артемьевича был дьяком новгородской чети, то есть одним из крупных чиновников, отвечавших за доходы и прочие вопросы, связанные с новгородскими землями. У этого человека очень интересная биография: он с детства обучался гораздо более фундаментально, чем большинство его сверстников, вот смотрите – русской грамоте его на дому ещё обучал некто Михаил Петров, который был словолитец Московской типографии, то есть он отвечал за изготовление шрифта, естественно, был человек грамотный. Он заронил в нём, в мальчике, интерес – экзотический такой выбор – к древнееврейскому языку, потому что считал, что вот от древних евреев вся мудрость и пошла, вот смотри, вот Ветхий Завет от древних евреев, вот смотри, вот у них 613 заповедей, и так далее, и так далее, и так далее… Затем его отдают в школу, в самую необычную на тот момент школу Москвы – это школа некого Густава Габе в немецкой слободе, и он там изучает историю, арифметику, географию, немецкий язык, латынь. Растёт интеллектуал, растёт такой вот будущий Василий Васильевич Голицин, да, наверное, русский западник и прочее. Но в 13 лет его определяют в службу, его записывают в Морскую академию. Там его аттестуют плохо, к окончанию Морской академии – он неслух, он невнимателен, у него низкие оценки. Представляешь, каково ему? Вот он явно совершенно любит филологию, любит книги, и вот это: ать-два, ать-два, и раз (на гребле на баркасе), и два. Но тем не менее выпустился гардемарином, прошёл практику, произведён в мичманы, участвовал в так называемом низовом походе Петра I, ну, последний поход Петра на Каспий, двадцать второй – двадцать третий год. Покажите нам, Андрей, пожалуйста – у нас картинок мало – красивую картину, посмотрим хоть на что-то изящное: это вот прибытие Петра I на Каспий, это Франц Рубо, конец XIX века, выдающийся русский художник-баталист. Ну, в общем, служилось ему, видимо, так себе, и в двадцать восьмом году (а он был в возницынскую породу, есть описание – он блондин, высокий, широкоплечий, румяный: на флоте он нафиг не нужен) и его отправляют в Кавалергардский корпус: здоровые ребята, императорский конвой, да, кирасы блестят, каски блестят, красотки, вот и мы, кавалергарды. Помнишь, у Кима: «Наши палаши – чудо хороши», вот? Он там послужил, уж не знаю, каково ему было, но да – его произвели в следующий чин, он стал капитаном, а в тридцать первом году кавалергардский корпус что-то расформировали к чёрту, что-то Анна Иоанновна, видимо, в нём не то увидела. И его обратно на флот, в капитан-лейтенанты. У него были покровители, на его двоюродной тётке был женат адмирал Иван Акимович Сенявин, один из вот этой вот великой династии русских флотоводцев, очень многочисленных. Он его в своё время устроил в Морской корпус – видимо, Морской корпус потому и был выбран, что туда была волосатая лапа, а его, значит, брат Наум, вице-адмирал, добился его назначения дублёром капитана, как это тогда называлось, вторым капитаном, на небольшой корабль, пакетбот «Наталья». И что сделал наш герой? Он его тут же посадил на мель. Вот неизвестно, Голицын выдвигает даже версию, что он специально это сделал – ну вот, ну никак ему со службы не уйти, а ему очень надо уйти со службы, он тут повесится скоро, удавится просто-напросто, да? Его с флота нафиг, с формулировкой «за незнанием действительного морского искусства», и отправили в действующий резерв для решения вопроса об его использовании в сухопутных полках. А он на это подаёт прошение об отставке, ссылаясь на болезнь. Что за болезнь? Какая у офицера может быть болезнь? Начали обследовать. Где обследовали? Он бывший флотский офицер, главный врач Кронштадтского военно-морского госпиталя, значит, доктор Гердинг, даёт диагноз: «болезнь селезёнки, от которой началось удушье и судорожное сведение, что от худопотреблённых наперёд сего меркуриальных медикаментов», – то есть что-то содержащее ртуть, довольно широко применялось в это время, – «отчего все, вся кровь повредилась, так что всякие опасные приключательства у него в руках и ногах сделались, и на левой руке водяную опухоль имеет и затем тремя пальцами владеть не может». Негоден. Но сухопутное ведомство, к которому он теперь принадлежал, сказало: а дайте-ка наш доктор посмотрит. Главный врач петербургского сухопутного военного госпиталя, доктор Энгелерт, говорит: а где болезнь? Я вижу небольшую припухлость левой руки, больше ничего не вижу. После этого военная коллегия сказала – да чёрт с вами, дала ему отпуск на год для выздоровления. К концу года он присылает, что ему стало совсем плохо. На этот раз решили врача не посылать – ну их, этих врачей, они, как только вот их допустишь до тела, начинается всякая латынь и прочая ерунда, отправим-ка мы человека военного, отправили майора Зубова посмотреть, что там с ним. Майор Зубов тоже не совсем простой майор – он явно совершенно по гражданским делам соображает лучше, чем по военным, потому что как раз в это время его из майоров переводили в коллежские асессоры, он переходил в коллегию экономии, министерство экономики нынешнее, условно, да? Ну, нам чем он интересен? Николай Васильевич Зубов – это дедушка Платона Александровича Зубова, последней любви.
Ну естественно, и всей этой замечательной…
И братьев его, и сестру его же, эту самую жемчужину. Да, совершенно верно.
Жеребцову. Жеребцову, конечно.
В общем, смерть государя императора Павла Петровича в большой степени на нём, только он ещё об этом не знает. Значит, он выдал заключение – да, действительно, нехорош: «В доме сидел в постели, в лице бледен, сказывал, что у него имеется болезнь ипохондрия, и в речах имеет запность, и признавается, что в нём есть меланхолия. При том же осмотре служители его обвинили – объявили, что временами бывает в беспамятстве, непорядочно бегает и дерётся». Непорядочно в данном случае хаотически.
Слушайте – слушайте, ну, это я вам изображу: и меланхолию, ипохондрию, и бледность, любая женщина того времени знает, как бледность изобразить, ну а уж слугам сделать втык, чтобы они показали, что нужно… К нему прислали ещё солдата. Солдат сказал: ой, плох, плох, плох, плох, плох. В общем, медицинская коллегия его освидетельствовала и сказала: «Здоров, но служить не годится». Спасибо, мы уже поняли, сказала военная коллегия, и в тридцать пятом году его отправили в отставку.
Надо сказать, что в отставке ему должно было быть очень хорошо. Он вообще богатый помещик, потому что после смерти отца, матери и брата он получил имения, перечисляю: в Белёвском уезде, в Вологодском уезде, в Дмитровском уезде, в Кашинском уезде, в Московском уезде, в Русском уезде общей численностью 962 души крепостных – это граница между средним и крупным помещиком, с тысячи начинался крупный. Ну, живи и радуйся. Но он, видимо, ты знаешь, Серёж, вот у меня сложилось впечатление – он человек XIX века, это такой вот совершенно непрактичный интеллигент, которому отвалите от меня все с вашей шагистикой, с вашей карьерой, дайте мне книжки читать, дайте мне вишню трескать, дайте мне, там, ну, возможно, девушку сенную за задницу схватить, но – отстаньте, дайте мне, пожалуйста, заниматься тем, к чему у меня, так сказать, есть душевная склонность. Вот его, значит, сводная сестра Матрёна Сенявина, вот из этих вот Сенявиных, да, ссылаясь на указ 1723 года (указ об освидетельствовании дураков), просит его освидетельствовать: его освидетельствовали, сказали – дурак, она тут же все его имения, кроме одного, в опеку взяла, то есть он продолжал получать с них какие-то доходы, но распоряжалась имя она.
Но самая главная его ошибка, насколько я могу судить, заключалась в том, что он всегда плохо жил с законной супругой Еленой Ивановной, урождённой Дашковой, а тут решил с ней развестись. Она и напишет донос. Донос будет очень простой: нашёлся еврей, вот этот самый, как вы понимаете, Борух Лейбов.
Мужа моего соблазнил, тот с ним уехал в Великое княжество Литовское, ну, вот в эту самую Дубровицу, там сделано с ним было обрезание, я стала замечать, что он молится не перед иконами, а отвернувшись к стенке – в общем, он перешёл в иудаизм. По Соборному уложению шестьдесят, значит, сорок девятого года только один вариант – сожжение на костре. Короткое следствие, довольно быстро с делом покончили, хотя оно прошло несколько инстанций. Покажите нам, пожалуйста, портрет – я думаю, что Сергей Александрович его узнает, потому что с личностью этого человека неплохо был знаком: это Андрей Иванович Ушаков, председатель тогдашнего КГБ, глава тайной канцелярии. Тайная канцелярия вела следствие по этим двум, перебросила в юстиц-коллегию, когда следствие предварительное было закончено. А к этому времени пришло старое дело на Боруха Лейбова: а вот смотрите, чем он ещё занимался, он православных мучил!
Он священника убил. Юстиц-коллегия сказала: так оно же не дорасследовано, надо дорасследовать, мы не можем сейчас в Сенат на приговор это всё отдавать, надо то дело закончить. Не надо, сказал Сенат, и императрица подтвердила: не надо, вы сейчас опять всё затянете, а нужно быстро, хрен с ним, со старым делом. Вот что интересно: когда потребовались дополнительные показания, решено было Возницына пытать, и его пытали, он признался под пыткой во всём. А вот Лейбова тоже сказали: а давайте и его пытать? – Нельзя, сказала Анна Иоанновна, и вот здесь никаких железобетонных рассуждений привести нельзя. Но есть, опять-таки у Голицина, встречается версия, я думаю, что она, по крайней мере, звучит логично: Леви Липман боялся, что что-нибудь да всплывёт на допросе под пыткой, а ну как начнут про наши с ним дела спрашивать, и добился, через своего покровителя Бирона, чтобы пытку отменили – не надо, он и так признается в совращении в иудаизм, и больше вам ничего знать не надо. И Анна Иоанновна подписала: сжечь, что и было в тридцать восьмом году быстренько учинено.
И вот, я говорю, для меня эта история – ну, про Боруха Лейбова и его соплеменников тут всё понятно, да, так сказать, заря российского антисемитизма, а вот про Возницына у меня действительно ощущение какого-то вот человека не из этой эпохи, ему и в XIX…
Было бы непросто, чаадаевщина какая-то, но в XVIII вообще без шансов.
Что-то он искал, какого-то бога искал. В Анзерский скит на Соловки ездил. Вот, нашёл.
Писал? Нет, не осталось. Сочинений не осталось. То ли не было, то ли уничтожено.
Да, это такая периферийная, тихая, ужасная история.
Друзья, мы на этом завершаем и встретимся с вами уже в понедельник.
А со мной вы встретитесь – вы встретитесь прямо сейчас, через полминуты я на канале «Но.Meдиа из России». Приходите.
[1] См. «Горе от ума», действие третье, явление 16.