Суд над Филиппом Халсманом, обвинённым в убийстве отца (Австрия, 1928 г.)
Приветствие
Добрый вечер! Мы с вами начинаем очередное заседание суда, сегодня обойдёмся не без психоанализа, причём от автора, то, что будет называться – Алексей Кузнецов, Сергей Бунтман.
Но сегодня появилась версия А. Венедиктов 7 точка 0, появилась новая версия Венедиктова – не знаю, посмотрим, вот, послезавтра в эфире посмотрим, какая такая версия, вот, но мы его сердечно поздравляем, вот, это большое обновление, потому что была версия 6–9, вот, тоже хорошая, по-моему, вот, так что мы Алексея Алексеевича поздравляем от души, и вам спасибо, кто в эфире, в чатах всевозможных его поздравлял. Так что вот так вот, дорогие друзья, живём в новую эпоху, получается – но мы при этом и в новой эпохе тоже продолжаем вести свои судебные дела, я глас из народа, да: очередной судебный процесс в кино я посмотрел, опять же, совершенно безобразнейший, про брата Джесси Джеймса, дико смешной процесс, режиссёр Фриц Ланг, 1940 год, так что смотрите, вот.
Ну, сегодня мы о кино тоже поговорим, потому что о сегодняшнем процессе снят сравнительно недавний фильм, 2008 года, американо-австрийский, и даже один кадр из этого фильма сегодня будет продемонстрирован, потому что, к сожалению, фотографии одного из главных действующих лиц этого процесса, адвоката – настоящую фотографию мне найти не удалось, и вам придётся любоваться на Патрика Суэйзи, который сыграл адвоката, прекрасно сыграл, на мой взгляд, в фильме «Jump!», у нас переводится как «Прыжок», но дело в том, что в оригинале, на английском языке, jump написано с восклицательным знаком.
То есть «Прыгай!», да, совершенно верно, это глагол, это повелительное наклонение глагола. Но прежде чем мы вернёмся к этому процессу – эпиграф, как это нередко в нашей программе бывает: «В это мгновение вдруг поднялся Митя и каким-то раздирающим воплем прокричал, простирая пред собой руки:
– Клянусь богом и страшным судом его, в крови отца моего не виновен! Катя, прощаю тебе! Братья, други, пощадите другую!
Он не договорил и зарыдал на всю залу, в голос, страшно, каким-то не своим, а новым, неожиданным каким-то голосом, который бог знает откуда вдруг у него явился. На хорах, наверху, в самом заднем углу раздался пронзительный женский вопль: это была Грушенька. Она умолила кого-то ещё давеча, и её вновь пропустили в залу ещё пред началом судебных прений. Митю увели. Произнесение приговора было отложено до завтра. Вся зала поднялась в суматохе, но я уже не ждал и не слушал. Запомнил лишь несколько восклицаний, уже на крыльце, при выходе.
– Двадцать лет рудничков понюхает.
– Да-с, мужички наши за себя постояли.
– И покончили нашего Митеньку!» Ну, вы, конечно же, узнали…
Заключительную сцену – очень продолжительной, очень подробно описанной сцены суда из «Братьев Карамазовых», и вот я даже колебался, как назвать сегодняшнюю нашу передачу, ну, назвал в лоб, что называется: «Эдипов комплекс», о нём будет разговор в этом процессе, хотя можно было бы назвать «Скотопригоньевские мужички» – напомню, что у Фёдора Михайловича этим словом несколько раз называют присяжных в этом процессе, в процессе Мити Карамазова, обвинявшегося в убийстве из корыстных побуждений, из личной ненависти, Фёдора Павловича Карамазова. В отличие от сегодняшней ситуации, от той, которую мы сегодня рассматриваем, Достоевский нам сразу, в общем-то, даёт понять, что Митя невиновен, и мы, в общем-то, знаем настоящего убийцу, ну а здесь мы правды не знаем до сих пор – забегая вперёд, скажу, что мы не знаем, кто убил Мордуха Халсмана. Это дело, которое – о котором у нас очень мало что известно, но которое в своё время было одним из самых громких судебных процессов в Австрии, по крайней мере в конце двадцатых годов, это один из тех процессов, который расколол Австрию, и в том числе поэтому его очень часто, буквально в каждой второй заметке, посвящённой этому делу, называют австрийским делом Дрейфуса, реже – австрийским делом Бейлиса. Хотя ничего в фабуле дела не напоминает ни Дрейфуса, ни Бейлиса – в первом случае, я напомню, офицера французской армии обвинили в шпионаже, во втором случае киевского еврея Менделя, Менахема Менделя Бейлиса обвинили в ритуальном убийстве мальчика с целью получить кровь невинного младенца, необходимую якобы евреям для изготовления мацы на Песах, да, то есть в одном случае это шпионский процесс, во втором случае это кровавый навет классический, ну а в этом случае нет ни политической, ни ритуальной составляющей, речь идёт об убийстве, обычном – извиняюсь, конечно, за это жуткое словосочетание.
Ну да, то есть лишённого этих, всевозможных мотивов, да.
Да, обычное отцеубийство, если можно так выразиться, да.
Дайте нам – Вань, дайте нам, пожалуйста, первую картинку, я составил триптих из трёх известнейших фотографий, на одной – на мой взгляд, одна из лучших фотографий Альберта Эйнштейна, на второй знаменитая парящая в воздухе Мэрилин Монро, на третьем одна из фотографий большого фотографического цикла, где моделью является сам Сальвадор Дали. Все эти фотографии сделаны знаменитым фотографом Филиппом Халсманом, человеком, который в середине ХХ века был, ну, одним из трёх-четырёх, может быть, самых известных фотографов, фотографировал знаменитостей, я сегодня погрузился в его фотографическое творчество – там кого только не было, да, от герцогов Маунтбеттен и Черчилля и заканчивая, по-моему, всем Голливудом несколько раз вдоль, поперёк и по диагонали. Знаменитые фотографии в прыжке, которые мы сейчас в меру своего, так сказать, прыгательного и фотографического таланта часто практикуем – это Филипп Халсман, это его изобретение. Вот он – обвиняемый на этом процессе, 22-летний юноша. Зажиточная еврейская семья из независимой на тот момент Латвии, из Риги, приехала отдыхать в центральную Европу: отец – ему за сорок, около пятидесяти, Мордух Халсман, я подозреваю, что вообще он, в Российской империи он был Мордехай Хальцманн, скорее всего.
Но – но в европейских газетах он везде Халсман, через s, а не через z, то есть звуку ц там вроде как и взяться неоткуда. Я посмотрел и немецкие газеты, и польские – он везде пишется Халсман, ну окей, так и будем его называть. Значит, отец – дантист, успешный дантист с хорошей практикой, мама – Ита её звали – директор еврейской женской школы в Риге, и двое детей, как я понимаю, они погодки, девочка, по-моему, чуть-чуть старше, ну, девушка, значит, им уже обоим за двадцать, они оба учатся в Европе, она в Париже, он в Дрездене, если я не ошибаюсь, в Германии где-то точно, и вот семья на каникулы собралась вместе для того, чтобы попутешествовать, отец был большим поклонником ходьбы – в русских, немногочисленных русских статьях, посвящённых этому делу, пишут: они пошли в поход. Ну, это трудности перевода, дело в том, что в нашем понимании слова «поход» – это когда вы всё прёте на себе, да, начиная от спальника и палатки и заканчивая, там, ложками, мисками и прочими поварёшками, а они пошли в то, что сейчас – у нас нет для этого русского слова, и мы, поскольку явление-то уже есть, мы употребляем английское слово trekking: то есть когда вы идёте, активно, по некоему маршруту, но маршрут, как правило, проходит пусть и по пересечённой местности, но всё-таки по тропинкам по каким-то, не, не, так сказать, не по бездорожью, и самое главное – что вы несёте на себе минимум вещей, который вам необходим, вот, на активной части, а ночуете вы в каких-то там гостиничках местных, трактирах, гестхаусах, там, что подвернётся.
Едите – едите вы тоже там же где-то.
Обстоятельства дела
Да, какие-нибудь. Тем более что такие маршруты в Европе, естественно, прекрасно снабжены инфраструктурой были уже в начале XX века. Ну, собственно, по рассказу «Последнее дело Холмса» мы помним, что в Швейцарии, например, и в XIX веке уже необходимая инфраструктура для подобных вещей имелась. И вот они сначала вчетвером там гуляют по австрийскому Тиролю. А затем дамы сказали, что они уже нагулялись, тем более что Любе, так звали дочь, пора уже было по её университетским делам в Париж возвращаться. Поэтому она попрощалась на каком-то этапе со всеми и уехала во Францию. А мадам Халсман сказала, что что-то вот она устала и не хочет больше в этих самых придорожных заведениях ночевать и питаться. Она сядет на поезд, она поедет в город на севере, в который в конечном итоге мужчины планировали тоже выбраться, и она там их подождёт в гостинице. В приличных условиях с душем, с ресторанами и со всеми прочими делами. Значит, они остались вдвоём. Надо сказать, что 22-летнему Филиппу вообще это, видимо, не очень всё нравилось. Единственное, что его привлекало – он уже тогда был фотографом-любителем, у него был с собой фотоаппарат, он увлечённо фотографировал. А там есть что фотографировать. Покажите нам, пожалуйста, Андрей, вторую картинку. Извините, Ваня, конечно. Сегодня Ваня.
Вот они расстались в городке Майрхофен. На него указывает верхняя стрелочка. А трагедия произошла вот там совсем недалеко от австро-итальянской границы, на склонах горы Шёнбихлер Хорн. Покажите, пожалуйста, нам, Иван, третью картинку. Панораму тамошних мест. Вот такие вот горы. То есть, видите, летом на них ни ледников, ни снегов, в общем-то, нет. Сама гора 3100 с небольшим над уровнем моря, но они и не собирались на пик подниматься. Они хотели там походить по склонам, по окрестностям, через перевалы. Которые, конечно же, заметно ниже. То есть это не альпинизм ни разу.
Это прогулка в горах, совершенно верно.
У них с собой не было даже не то что ледорубов (об этом спрашивали и на следствии, и на суде), у них не было даже альпенштоков. На самом деле один из проводников, которого они в какой-то день нанимали, он сказал, что ну да, они вроде как физически неплохо были подготовлены, но вот в смысле экипировки как-то несерьёзно это, не для нашей местности. Не дай бог погода бы испортилась, они бы достаточно бледно выглядели, с такой-то подготовкой и экипировкой. Филиппу это всё явно не очень нравилось. И вообще он был, судя по всему, не большой поклонник физических упражнений. А папа – вот он заводила. Они, видимо, с отцом совершенно противоположные типы. Папа такой бодрячок, крепенький, с постоянными мужскими подначечками, из серии «не служил – не мужик». Вот он всё время сына как-то поддевал, над ним подшучивал, причём предпочитал шуточки грубоватые, плосковатые. Что называется, когда мужики начинают мериться всем, что бог послал – вот это вот его тип. Он явно любил такие вещи. Филипп, наоборот, такой утончённый юноша, часто в себя погружённый. Видимо, достаточно ранимый. Видимо, достаточно впечатлительный, нервный. Но это папу, естественно, ещё больше заводило. Потом, поскольку они прошли довольно длинный путь, несколько дней, несколько ночёвок (то есть они в нескольких ресторанчиках обедали-ужинали, в нескольких гостиницах останавливались), опрашивала полиция людей, которые их там видели. Пару-тройку раз слышали, как папаша довольно громко: да, вот, ты сопляк, ты со мной таскаешься только из-за того, что тебе моё наследство нужно. Ну что я хочу сказать: я, например, сразу припомнил, что у моего папы было несколько десятков таких любимых фраз, которые он повторял по одному разу в неделю уж точно. Ну например, коту Чарлику, который прожил с нами 20 лет и был настоящим главой семьи, а не номинальным, папа периодически ласково говорил: я тебя убью, и суд меня оправдает. А вот теперь представьте себе, что эту фразу услышал кто-то, кто в первый и последний раз всё это наблюдает, и потом бы возникло некое дело, случилось бы что-то с Чарликом, и папе бы не отвертеться. Потому что никто же не знает, что на самом деле эти двое, кот и папа, были неразлучны и папа так шутил. И все домашние это никак иначе и не воспринимали. Вот, похоже, у старшего Халсмана была такая вот, одна из затёртых любимых шуток, не единственная далеко, которыми он сына поддразнивал. Ну а дальше, собственно, на очередном этапе, недалеко от той самой горы, на которую мы уже смотрели, начинают разворачиваться такие вот события. 10 сентября 1928 года, они уже третий день вдвоём, они уже третий день как без дам, и они отправились соответственно, на склоны этой Шёнбихлер Хорн. А через некоторое время внизу, там где они останавливались, в небольшой деревушке, появился совершенно всклокоченный, запыхавшийся Филипп, который прибежал бегом. Нужна помощь, папа упал. С ним помчался местный парень, 18-летний пастух. Служанку из вот этого небольшого лоджа, или гестхауса, гостинички, отправили за доктором, который жил где-то неподалёку. Потому что было понятно, что доктор нужен. И они по тропинке вверх побежали. За это время на месте, где лежало тело отца, побывал ещё один местный житель, охотник, как и большинство мужчин в тех краях. У него была с собой собака. И потом он будет утверждать, что собака явно совершенно чуяла следы крови где-то там вот, на тропинке. Собака очень волновалась. И вообще он первый высказал мысль, которая потом станет главной полицейской версией – что борьба, что некое физическое насилие на тропинке. А тело упало с высоты третьего этажа, с восьми метров. С обрыва в речку, которая текла внизу. Там тропинка в этом месте, насколько я понимаю, она действительно такой обрыв, там внизу речка течёт. Юноша, Филипп, утверждал, что он обернулся на некий вскрик, увидел, что отец падает с этого самого обрыва, метнулся, спустился, обнаружил его лежащим частично на берегу, часть тела была в речке. Он его вытащил, насколько мог, ну, так, чтобы голова по крайней мере была не в воде. А отец действительно, судя по всему, такой, довольно грузный, а юноша-то щуплый, явно физических кондиций не выдающихся. И отец дышал. И у него руки шевелились. То есть он был жив. И сын помчался за помощью, за врачом, за ещё какими-нибудь крепкими мужиками, чтобы можно было отца куда-то вытащить. Покажите нам, Иван, пожалуйста, там есть очень плохонькая сдвоенная фотография из одной из польских газет. Вот, собственно, это единственный фотоматериал, который непосредственно касается дела Филиппа Халсмана. В более зрелом виде мы увидим на прекрасных фото. А тут вот такая вот заметочка из польской газеты. То есть далеко не только австрийские газеты писали в то время об этом деле.
Ну и к моменту, когда они вернулись к телу, Мордух был уже мёртв. И довольно быстро появился доктор, за которым посылали. С ним появился местный полицейский. Начали осматривать место происшествия. Место происшествия было осмотрено крайне неквалифицированно. Вот всё, что можно затоптать, – затоптали. Но самое интересное, что за время отсутствия Филиппа, судя по его показанию, произошли кое-какие изменения. Ну, например, когда он покидал отца – ещё живого, как он полагал – его рюкзак лежал рядом с ним, он упал вместе с рюкзаком. Рюкзак, видимо, был наброшен на плечи, а не надет и застёгнут. Поэтому он лежал отдельно. Но он лежал как цельный. Сейчас рюкзак был выпотрошен. Бумажник отца валялся в нескольких метрах от тела и был абсолютно пустой, хотя, по словам и Филиппа, и официантки, с которой отец утром рассчитывался за завтрак, в бумажнике были деньги. Филипп утверждал, что там было около 50 австрийских франков. Не бог весть какая сумма, но тем не менее достаточно значительная, особенно для небогатого человека. И там была гораздо более крупная сумма в швейцарских франках. Потому что они в Швейцарию то ли дальше собирались, то ли из Швейцарии прибыли, я уж сейчас не упомню, но, короче, Швейцария у них тоже на маршруте была. Одним словом, на месте кто-то побывал.
Естественно, вот этот местный мужик с собакой утверждал, что он ничего не трогал, рюкзак не открывал, бумажник, значит, не трогал и вообще в глаза его не видел – ну, не видел и не видел, да, свидетелей, что называется, нет. Ну а дальше молодого человека обыскали, когда стало понятно, что денег нет, у Филиппа – никаких денег у него не было с собой, он говорил: все деньги были у отца, у меня, у меня в принципе не было денег никаких, значит, осмотрели его одежду – визуально никаких следов, даже малейших следов крови нет. В фильме – в фильме «Прыгай!», или «Прыжок», как, если вы будете искать его на русском языке, ищите «Прыжок», так он называется в переводе – значит, в фильме довольно много мелких неточностей, ну, они нужны для драматизма сюжета, об этом честно предупреждено в начале фильма: что последовательность событий кое-где перепутана, детали там – ну, не самые существенные, ну, я не знаю, там, судей, например, в реальности было трое, целая коллегия, а в фильме один, присяжных было двенадцать – в фильме девять, ну, это никак…
Следствие
Да, как говорится, на ходовые качества не влияет, да, вот, и в фильме, значит, молодой человек – он в такой нижней рубашке, которая, на которой много следов крови, его играет Бен Сильверстоун, актёр, который сыграл не так много ролей, сейчас он профессиональный юрист, барристер в одной из лондонских юридических фирм, но он ещё, например, в – господи боже мой! – в «Лолите» последней снимался в одной из ролей, так что снялся, снимался он не очень много, но снимался в довольно громких работах, и здесь он – здесь он тоже хорош, хотя Патрик Суэйзи ещё лучше, вот. И вообще фильм всем, кто любит судебные драмы – посмотрите, я, я бы советовал, ну а дальше понравится – не понравится. Так вот, на самом деле на нём ничего не нашли, никаких следов крови, но тем не менее его арестовали, препроводили в местную каталажку, на следующий день с выводом на место с ним беседовал некий следственный чин: я читал английский отчёт об этом деле – там всё время говорится коронер, но коронера в Австрии никогда не было, в континентальной системе права вообще такого института коронерства нет, значит, это, видимо, следователь.
Ну скорее всего, как у нас, да.
Это следователь, да, то есть человек, человек, не имевший специальной, значит, медицинской подготовки – а может быть наоборот, судмедэксперт, но судя по тому, какую роль он играл на месте происшествия, это всё-таки следователь, потому что эксперт, эксперт что говорит? Эксперт говорит всегда одно и то же: точнее скажу после вскрытия, да, это любой фильм нам детективный подтвердит.
А тут он допрос прямо вёл. Самое главное – что молодой человек не мог внятно объяснить, что произошло. Он всё время путался в показаниях: то он шёл за отцом, то вроде бы он шёл за отцом, но отец остановился на краю над обрывом по малой нужде, и сын прошёл вперёд на, там, пару десятков метров и, услышав некий вскрик, обернулся и увидел, как отец накренился и падает туда. Одним словом, он не смог внятно показать место, где он находился, и показал не на то место совершенно очевидно, которое соответствует обоим вариантам его рассказа – всё это, конечно, показалось тоже крайне подозрительным. Прервёмся, да?
Да, мы прервёмся – одно только замечание: когда путаются в показаниях, наверное, всё-таки опытные люди должны понимать, что очень часто больше путается в показаниях человек, переживший шок, чем тот, кто нечто задумал и совершил.
Абсолютно точно, Сергей Александрович сделал замечание, которое – к которому мы обязательно вернёмся, когда будет рассказ собственно о судебном заседании.
Так, вам мерси точно так же, как и нашим замечательным зрителям, слушателям, участникам и неучастникам чата, но, главное – огромное спасибо донаторам, и я сегодня повторю, что я наблюдал в чатах, в разных каналах и в «Живом Гвозде», и в «Дилетанте», как друг друга подзуживали: ну давай, давай, давайте, кто-нибудь, сделаем ещё, там, ещё пятёрку где-нибудь насоберём, и будет круглая цена, круглое число. Вот спасибо вам большое за совершенно исключительную серию донатов, которые вы нам принесли, спасибо вам большое. Вот – но мы хотим большего, мы хотим, чтобы вы ещё вот с удовольствием читали, покупали и читали эти книжки, которые мы продаём в магазине diletant.shop. Я внимательно просмотрел, внимательно посмотрел и часть собственно комиксовую, и часть историческую, я посмотрел, вот, в абсолютно, на мой взгляд, прекрасном новом графическом романе, который спасает Александра Пушкина, спасает Пушкина, и, я думаю, вам, вам будет интересно посмотреть – кроме того, вы можете по льготным ценам предыдущие шесть чохом купить, и у нас теперь и такая есть возможность. Так что вот так, не забудьте и про Ройзмана, потому что там уже, уже стыдно просто, осталось там два-три экземпляра, там, ну я не знаю, ну десять максимум осталось – книжки, которой больше никогда не будет, потому что мы добрали, по всем полочкам помели и, и книжных магазинов, и мы добрали просто экземпляры, чтобы вы могли их купить, так что не забудьте, что до Нового года это – надо и с этим разделаться, дорогие друзья, вот долго ведь вы собирались купить трёхтомник Ройзмана прекрасный, и вот чего переносить это на следующий год? Я не знаю просто совершенно так, не понимаю. Всё, спасибо, diletant.shop, а мы продолжаем наше следствие. Кстати, давай сейчас уж, раз пауза была, тут плач alekseypiataev’а – он всё хочет всё-таки когда-нибудь услышать про Майерлинг, про вот это дело, тут стали спорить: был суд, не был суд – дело не в суде, а дело в том, что это было действительно то ли преступление, то ли нет, чьё – неясно, и расследование, хоть и достаточно закрытое – было. Ну я уж не говорю о прессе, я не говорю об этом, да.
Ну я посмотрю, обещаю, я обещаю – я посмотрю обязательно в ближайшее время, так сказать, выйду из совещательной комнаты и скажу: делаем, не делаем, да?
Поскольку я с этим делом подробно не знаком, я с лёту не могу сказать – да, конечно, сделаем, надо посмотреть, что там. А вот что…
Я тебе завидую, это потрясающая вещь. Да. Да.
Что у нас здесь – а здесь у нас довольно короткое следствие, два с небольшим месяца, и – покажите, пожалуйста, Вань, фотографию, фотография будет современная: в Инсбруке, в центре австрийского Тироля вот это здание окружного суда, где будет происходить процесс. Вдова, мама Филиппа, обвиняемого, его сестра, естественно, крайне всем этим делом опечалились-озаботились, и они приехали в Вену и в Вене начали искать адвоката. И они нашли адвоката, вот его и будет играть Патрик Суэйзи – дайте нам, Ваня, пожалуйста, следующий кадр из фильма, вот он.
Ну это одна из последних его ролей, вообще-то, одна из. Он уже болел, да, вот, но он дивный актёр.
Он хорош здесь, он очень хорош. Он совсем не такой, как в «Грязных танцах», разумеется, да, но, но он очень хорош. Но дело в том, что в реальности, как я понимаю, вот это решение – оно оказалось ошибочным: выбрать именно вот этого адвоката, хотя заранее они этого, конечно, понимать не могли, а будучи иностранками, они не могли этого понимать и вдвойне.
Суд
Рихард Прессбургер – так его звали – был очень известным венским уголовным адвокатом. В его послужном списке было несколько оправдательных приговоров. В его послужном списке их было много, но было несколько в таких делах, где казалось, что это совершенно невозможный исход для защиты, и тем не менее он добивался победы. Но у него было два крупных недостатка с точки зрения тирольских присяжных, скотопригоньевских мужичков – я уж буду ездить по этому сравнению. Во-первых, он был еврей, как и обвиняемый – ох, как этого не любили в австрийском Тироле. В фильме это очень утрировано – ну, фильм, он вообще такой антинацистский и антиюдофобский, за что ему, естественно, огромное спасибо – в фильме это, насколько я понимаю, несколько утрировано, но о том, что в Австрии и особенно вот в районах, так сказать, Южной Австрии с антисемитизмом было, как говорится, всё в порядке, в смысле много его было, да – об этом свидетельствовала пресса того времени. И второе – он был ве́нец. И вот чего больше в неприязни к адвокату и со стороны суда, и со стороны публики, и со стороны жюри присяжных – что вот морда эта еврейская или эта штучка столичная будет тут…
Угу. Нет, ну это, понимаешь, не только очки, но ещё и шляпа, в общем-то.
Причём шляпа дорогая и очки в золотой оправе. Да?
Как писал наш национальный поэт: у них денег куры не клюют, а у нас на водку не хватает. Вот это неистребимо.
Кроме того, у Прессбургера были объективные сложности: следствие и суд до последнего не давали ему как следует, нормально ознакомиться с материалами дела. В дело попали не все доказательства, которые обвинение потом будет предъявлять на процессе. То есть некоторые прокурор вытаскивал из рукава своей мантии.
Нельзя, конечно, Серёжа, нельзя. И в странах англосаксонского права более надёжного кассационного повода для пересмотра дела просто найти невозможно: как вдруг вы заявляете?.. То есть, на самом деле, порядочный судья тут же отводит такие доказательства с лёту, по протесту противоположной стороны: так, всё, я не вижу в списке доказательств этого, откуда вы это взяли? Раньше надо было, да. Но здесь судья благоволил обвинению и не благоволил защите. Значит, поэтому Прессбургер был лишён возможности отчасти своё мастерство продемонстрировать и с этой точки зрения тоже. Он не имел возможности как следует подготовиться.
Ну а дальше – процесс. Процесс, на котором всё складывается плохо. Обвиняемый ведёт себя не так, как нужно: он нервничает, он периодически во время допроса других свидетелей, там, подаёт какие-то возмущённые реплики. Естественно, тут же каждая реплика ему – лыко в строку: адвокат, уймите своего клиента; молодой человек, я прикажу вас вывести из зала, и всё прочее. И это тоже отталкивающим образом действует на присяжных.
Полный совершенно раскардаш в показаниях экспертов. Эксперты двух родов: судебно-медицинские и психиатрические. Судебные медики, по сути, не могут сказать, что стало причиной смерти. Потому что Филипп утверждал, что он был уверен, что отец упал и ушибся затылком, что рана была на затылке. Но рана оказалась на лбу, и рана эта – по её характеру трудно сказать, чем нанесена. Можно было удариться о камень или получить камнем по голове, но слишком ровные края у раны – она горизонтальная такая вот полоса: похоже, что она всё-таки сделана каким-то другим оружием. То есть такое ощущение, что если принять версию, что у него действительно закружилась голова, или он оступился, он упал и был жив, когда Филипп убегал от него за помощью – похоже, кто-то его добил.
Кто сумочку спёр, тот и тётеньку пришил. Тут нам с Элизой Дулитл трудно не согласиться. В общем, так или иначе…
Да, был обнаружен какой-то странный след ноги, который не подходил никому из тех, кто подходил к телу. Но ещё раз: там топталось столько народу, что утверждать категорически, что это был след третьего лица, присутствовавшего в момент гибели старшего Халсмана на месте, нельзя ни в коем случае.
Но самую ерунду несли психиатры. В фильме такой ударный момент: по сути, в фильме в один эпизод уложили раскардаш, который с тремя или четырьмя психиатрами в реальном суде происходил. Когда они, как следует не имея даже возможности изучить личность Филиппа Халсмана, давали оценку показаниям свидетеля: да-да, вот свидетель говорит, что они там, похоже, ссорились. Там какой-то мальчишка сказал: да они ссорились. – А о чём они ссорились? – Да я не знаю, они ссорились на языке, которого я не понимаю. Я не знаю, на каком они говорили в семье: на латышском, на идиш… Но между собой они говорили не по-немецки, да. Он говорит: я языка не знаю, но было понятно, что они ссорятся. Слушайте, ну сколько ситуаций, когда кажется, что ссора, а люди-то так подшучивают друг над другом, да, или, там, имитируют. И психиатры: да, да, да, вот это вот там, молодой человек… И один из психиатров как раз и помянул – я даже не могу сказать: не к месту – доктора Фрейда, потому что дело всё происходит при жизни Фрейда в Австрии. Может, оно и к месту с географической точки зрения.
Двадцать восьмой, да. Фрейд ещё 11 лет проживёт, из них ещё 10 в Австрии. И он говорит: я считаю, что это эдипов комплекс, значит, сын ревновал отца к матери, сын мечтал, значит, заменить собой отца, по крайней мере, в глазах матери, там, не на брачном ложе, но в глазах матери. Вот, значит… Очень многое из того, что приводилось обвинением как доказательство, не подтверждалось. Ну, например: один из медицинских экспертов говорит – да, мы крови не нашли, но я считаю, что всё дело в том, что на нём были тёмно-красно-коричневые брюки, на юноше, и на них брызги крови мы не нашли. Ну, это, конечно, привет горячий экспертам: к этому времени уже 20 лет как умеют не только находить кровь – находить её умели гораздо раньше, – но уже умеют определять, человеческая кровь или нет. Мы не раз рассказывали о деле маньяка с острова Рюген, где, собственно, впервые этот метод был продемонстрирован ещё до Первой мировой войны. Но дело в том, – и вот непонятно, почему защитник на это не среагировал, – дело в том, что, как потом станет понятно, на юноше были светло-коричневые брюки с сероватым оттенком.
О, там великолепно даже видна кровь, великолепно.
Совсем не цвета крови, прямо скажем, да? То есть крови на нём так и не нашли, ни капельки. На это эксперт сказал: ну бывает так, что кровь брызгает не в сторону нападавшего.
Ну это какой-то беспроволочный телеграф, знаешь, совершенно анекдотический.
Значит, защитник потом получит заключение Фрейда. В фильме он ему прямо телеграмму посылает. В реальности всё было не так: это заключение было получено в промежутке между первым и вторым процессом. Но Фрейд писал: слушайте, что за глупость об этом говорить – эдипов комплекс есть у каждого молодого человека. Ну, он так считал, да. И поэтому он не может быть доказательством того, что хотел убить. Это, ну, свойство мужской натуры. Вы бы ещё ему предъявили то, что он мужчина. Это вот такое же основание: раз мужчина, значит, мог убить. Мужчины же ссорятся время от времени друг с другом, да? Посмотрите на историю войн и других конфликтов – ну значит, вполне два мужика могли бы… Вот примерно такого рода доказательства.
По поводу того, почему молодой человек не может вспомнить – вот то, о чём ты сказал перед самым перерывом. Кто-то из экспертов-психиатров пытался говорить: ну может такое быть, опять же ссылались на теорию Фрейда, возможно, это замещение – один из терминов. Да, по Фрейду – один из способов, которым психика себя защищает. Но большинство говорили: нет, это вот всё, это вот он путается, он не может ничего толком сказать, потому что он не говорит нам правды. И вот здесь как раз вот то замечание, которое ты сделал – абсолютно уместно. И адвокат им говорил, но присяжные не захотели его слушать. Притом что интеллект Филиппа был явно выше среднего: он прекрасно учился в школе, он хорошо учился в университете, и притом что у него было время сочинить связную, внешне не противоречивую историю, он и на следствии, и на суде действительно путался. Хотя, если он хладнокровный, да даже не очень хладнокровный убийца, зная, что свидетелей нет – ну сочини ты что-нибудь такое, простенькое, из трёх-четырёх, так сказать, действий, из чего будет понятно, что нет никаких оснований тебя подозревать. Нет, не получилось.
Нужно было восемь присяжных минимум для того, чтобы вынести вердикт «виновен», по австрийскому праву. Был вынесен вердикт «виновен» девятью голосами против трёх. Защита подаёт апелляцию, обращается в Верховный Суд в Вене. А дело в том, что Вена и Инсбрук – это, действительно, два мира в это время. В Вене сильны левые настроения, в Вене – немаленькая поддержка у социалистов и коммунистов, у левых либералов, в Вене большая еврейская община, которая предпринимала всяческие усилия, от сбора средств до, там, так сказать, каких-то вливаний в прессу, и так далее. Пресса совершенно безумствует – вот в этом, действительно, очень похоже на дело и Дрейфуса и Бейлиса.
Покажите нам, пожалуйста, Вань, ещё один триптих, состоящий их трёх знаменитых людей. Вот эти три человека обратились в Верховный Суд с отдельными письмами, с просьбой разобраться и, так сказать, внести ясность, и высказали своё убеждение, что этот человек невиновен. Двоих вы несомненно узнаёте. Слева направо: Зигмунд Фрейд, Альберт Эйнштейн, который ещё пока лично не знаком с Филиппом Халсманом, потом они познакомятся, подружатся, и вот вы…
А там кто на Томаса Манна похож?
Томас Манн. Это Томас Манн и есть. Это Томас Манн, но просто у нас его не так хорошо…
Я пытался подобрать фотографии, примерно соответствующие концу 1920-х годов. А у нас на фотографиях Томаса Манна обычно он постарше.
После апелляции
Вот. И Верховный Суд возвращает это дело, но опять в суд Инсбрука. То есть вместо того чтобы принять к рассмотрению по второй инстанции на более высоком уровне, он направляет дело на пересмотр. То есть получилась не апелляция, а именно кассация по протокольным соображениям. Поменяли председателя суда. Тот же самый остался обвинитель. Другие адвокаты будут защищать – пара молодых юристов будет защищать Халсмана, не евреев подобрали специально, чтобы не дразнить инсбрукских-скотопригоньевских. Не получилось… Ну то есть как не получилось? Первый вердикт был – умышленное убийство: 10 лет каторги. Причём полагалось-то пожизненное, но человек молодой, за ним, так сказать, ранее ничего уголовного не наблюдалось, поэтому на этом основании приговор смягчили: 10 лет каторги, каторжной тюрьмы. Здесь будет другой, более мягкий вердикт – непредумышленное убийство. Дескать, в ссоре – 4 года каторги. Ну, поскольку от дела попахивало, и после пересмотра в сторону смягчения продолжало попахивать, и продолжались различного рода общественные кампании, особенно в столице, в поддержку того, что вина молодого человека не доказана. Значит, президент Австрийской Республики – покажите нам, Вань, пожалуйста, фотографию. Значит, это Вильгельм Миклас.
Довольно быстро после второго суда, прошёл год – то есть молодой человек, с учётом предварительного, менее двух лет отбыл из четырёх – он воспользовался правом помилования, и единственное, что это помилование было снабжено одним условием: чтобы молодой человек немедленно покинул Австрию. Он уедет, я имею в виду – Филипп Халсман, уедет в Париж. Туда же переедет мать, они, значит, к Любе приедут, он будет там некоторое время учиться, потом переберётся в Америку, когда в Европе для евреев окончательно стало совсем скверно. И вот там постепенно его юношеское увлечение фотографией превратится уже в профессию, причём в профессию, в которой он достигнет, что называется, невероятных высот, как я уже говорил в самом начале. Покажите нам, Ваня, пожалуйста, фотографию следующую. Это вот его автопортрет.
Вот он со своей фирменной, любимой двухобъективной камерой, при помощи которой вот он снимал эти совершенно магические, особенно с Сальвадором Дали у него есть целый цикл снимков, где всё, что мы видим, превосходит, казалось бы, тогдашние возможности фотографии. Это же не нынешние цифровые штуки, да? Ты выстрой, ты поставь так свет, ты сними это всё. Помнишь фотографию, я не стал её демонстрировать, потому что YouTube в последнее время демонстрирует какие-то чудеса пуританизма, – а там, если ты помнишь, Сальвадор Дали любуется черепом, составленным из тел голых натурщиц.
Я решил, что пока наша передача не по разряду эротики, пусть даже и лёгкой, я решил, что желающие эту фотографию без труда найдут в Интернете сами и полюбуются и натурщицами, и Сальвадором Дали, уж кто чем. Вот. Но работа мастера, конечно, совершенно потрясающая. Я уже не говорю про эти вот знаменитые его прыжки – полное ощущение парения в воздухе, полное ощущение, что это как будто бы коллаж, хотя совершенно очевидно, что это не коллаж. Я нашёл информацию, не знаю, насколько она достоверна – у меня не было времени проверить, я нашёл её перед самой передачей, – что на сегодняшний день памятник Филиппу Халсману в Риге, на родине – это единственный в мире памятник, государственный памятник профессиональному фотографу. Покажите нам, Вань, пожалуйста, последнюю фотографию. Значит, он изображён с камерой со своей, а вот этот вот шарф, ну или плащ, накидка – скульптор явно совершенно вот эти накидки времён зари фотографии, когда фотограф накидывал на себя такой вот…
…балахон, делая кадр. Значит, вот полы этого балахона – они очень длинно уходят туда вниз. Я взял картинку покрупнее, чтобы было видно лицо, но вот если бы была маленькая, вы бы увидели, что голова – от неё там ещё на несколько метров расходятся складки как бы вот этого самого фотографического балахона. Очень интересный памятник, бюст. Это, ну, в общем, это бюст скорее такой, не статуя, скажем так, в привычном нам понимании.
Значит, кто же убийца? В случае Мити Карамазова мы знаем, да, что это Смердяков. В случае Филиппа Халсмана мы не знаем, но, судя по всему, а опять же, в первую очередь, руководствуясь принципом презумпции невиновности, похоже, что действительно случился несчастный случай. В фильме всё время упирают на то, что у отца больное сердце, и вот, значит, якобы, в фильме так следует понимать, что ему стало плохо просто на краю этого обрыва. Я нигде не встретил упоминания, что у отца были проблемы со здоровьем. Может быть, это выдумка сценаристов, может быть, они пошли по этой линии, потому что выдумки в фильме есть. Например, там довольно важную роль играет сцена с такой абсолютно… Ну нет у нас прилагательного приличного, которое можно в 6+ произносить, в общем, лёгкого поведения официанткой в гостинице – такая дама в возрасте, но при этом ого-го…
Низкой социальной ответственности.
Вот-вот-вот-вот, да, именно это. Вот. Это выдумка. Там вот якобы сын видел, что отец ей заплатил деньги, провёл с ней ночь, да, и вот это вызвало между ними трения, потому что сын как бы вступился за мать – этого не было. По крайней мере в судебных отчётах ничего подобного нет. Её допрос в суде – а в фильме это яркая сцена – её допрос в суде в судебном отчёте не упоминается. Ну, это же понятно – ну, сценаристы, они же не документальный фильм делают, они должны думать о том, чтобы было не скучно зрителю, а зрителю с этим, конечно же, повеселее будет.
Скорее всего, отец действительно – или закружилась голова, или камень поехал под ногой: он действительно, видимо, стоял на краешке и мочился туда, вниз, в этот самый, ну, в овраг, одним словом – он потерял равновесие, упал, наверно, ударился головой, наверно, действительно, он был при смерти, когда сын к нему туда спустился, но вот очень похоже, что кто-то вернулся. Знаешь, что самый, на мой взгляд, убийственный аргумент в пользу того, что был третий – вот эти деньги, которые исчезли, да, исчезли австрийские франки, исчезли швейцарские франки, об этом написали газеты, сразу же: через две недели австрийские деньги нашлись на месте гибели Филиппа Халсмана.
Прошу прощения, Мордаха Халсмана, конечно.
То есть представить себе, что большое количество людей, которое приходило на это место – оно, естественно, стало предметом паломничества, так сказать, и жителей местных, и туристов, которые по этой тропе – в то время их проходило, так сказать, не один, не два в сутки, и конечно, местные – вот, слышали мы, тут кровавое убийство, естественно, кто ж не завернёт посмотреть, и вот две недели пятьдесят франков, ещё раз говорю, довольно большая сумма по тем временам, вот так вот лежали, а потом нашлись. К этому времени Филипп прочно сидел под стражей, и поэтому подбросить их обратно, разумеется, мог только тот, кто их взял и решил, что скину-ка я часть денег, а швейцарские франки ветром унесло. Швейцарские франки!
Франк – он же легковесный по сравнению с нашим австрийским, особенно тирольским франком, да? Поэтому его унесло.
Ну в общем-то, конечно, вполне возможно, что он зашевелился, бедняга.
Ему вдарили, а чем ему там вдарили, прикладом ли ружья – запросто, особенно если приклад ружья, у некоторых ружей делается на прикладе такая металлическая окантовочка.
Если вдарили ребром приклада ружья, да, вот так вот вертикально, сверху вниз, дескать, лежи и не рыпайся, или ещё каким-то оружием – слушай, ну у охотников вообще, могли тыльной стороной ножа врезать: в общем, чем нанести, видимо, действительно рубленую рану на лбу – вот у Филиппа ничего даже приблизительно похожего не было, и поэтому обвинение, мягко говоря, затруднилось, обвинение никак не смогло связать то, что было в распоряжении Филиппа, с убийством, и самое главное – как обвинение ни тщилось, оно не смогло найти мотив. Дело в том, что наследство – да, Хальцманны были зажиточной семьёй, но большого счёта в банке у них не было, много уходило на обучение детей за границей, и главный источник дохода семьи была практика старшего Халсмана. То есть, убив его, Филипп подрывал основы своего финансового благополучия.
Ну конечно! Он резал курицу, несущую золотые яйца.
Не будем забывать, что на всё остальное имущество получалось – помимо него есть ещё два наследника по закону, мать и сестра.
То есть именно наследство как мотив – ну, в данном случае, прямо скажем, логика не очень за этот вариант.
Ну да, ну да, вы правы в чате, и Ольга, и другие, что здесь мог тот самый пресловутый ледоруб, если кто-то шёл высоко, вот, или что-то чем-то ещё, ну, действительно, могла быть лопата, приклад – что угодно здесь.
Мне вот этот охотничек, который первый заблажил насчёт того, что молодой человек, моя собака кровь чуяла, молодой человек папеньку-то и убил – это ж такой приём! Мощный, да?
Вот мне он очень подозрителен, но…
Это прекрасная отвлекающая штука.
Конечно. Тем более что ты свой, а это евреи приезжие.
А адвокат у них – вон смотрите, вообще из Вены, в золотых очках.
Да. Столичная морда – здесь очень хорошо объединили.
Столичная морда – объединили очень хорошо два, два его недостатка, адвоката. Ну что ж, спасибо вам большое, дорогие друзья, что вы смотрели-слушали, с таким же удовольствием и интересом, я думаю, как я, вот, ну и мы с вами встретимся уже между Рождеством и Новым годом, вот так вот получается, да? То есть просто в Рождество мы встретимся, да? 25-го числа.
А, двадцать пятого! В католическое Рождество. Я – я уже начал новый год туда.
По – по григорианскому календарю.
Болгары, новостийцы тоже! Отмечают, да.
По, по-болгарски будем отмечать, да, будем отмечать.
Да, хорошо, друзья мои, всего вам доброго, встретимся и к наивящему удовольствию.