Суд над убийцей и грабителем Францем Мюллером
Приветствие
Добрый вечер! Мы начинаем наше сегодняшнее дело разбирать, очередное дело чрезвычайно интересное, главное, что оно первое, да? Это первое преступление…
Первое в своём роде, в Англии.
Первое в своём роде, уже в Англии.
Первое в Англии – не знаю, не уверен насчёт всей остальной Европы, но это первое убийство в железнодорожном вагоне в истории Великобритании.
Езус Мария – ну хорошо, вот, но я хочу сказать, что вот здесь была, тут, картинка про лицо, признанное иностранным агентом: если вы не дочитали до конца, то зря, потому что это касается Александра Викторовича Минкина, потому что у нас программа будет непрерывная.
Без швов, да, мы меняемся без паузы.
Без швов, и поэтому ещё перед входом в операционную нужно было все, всем…
Да, и подписи собрать. Завтра, кстати говоря, в это время будет, будут дебаты, которые, о содержании которых будет объявлено позже, а начинается, у Жени Родионовой начинается раньше, чем у других, в 18 часов, потому что у неё «Курс» Потапенко будет, у Евгении Родионовой, и заканчивается, заканчивается раньше, потому что с 21 часа у нас будет «Статус» Екатерины Шульман и Максима Курникова, а в 19 часов будет «Особое мнение» Александра Архангельского, так, чтоб вы привыкали потихонечку к расписанию.
Александра Николаевича Архангельского, тоже признанного иноагентом.
Ну вот признанный, да, вот признанный.
Да, там всё, там здесь звёздочки, и три звёздочки.
А дебаты, наверно, будут – ну, какие пятого мая, о чём могут быть дебаты: наверно, о том, газета «Правда» была гениальной или всё-таки просто выдающейся?
Или просто выдающейся – нет, конечно, да, так как раньше, как раньше, знаешь, я вчера после окончания «Утреннего разворота», когда был переход к «Читалке», я себя почувствовал юным, даже не молодым – юным, я почувствовал себя перед телевизором «Рубин», вот, в котором я вижу…
Вячеслав Тихонов читает «Малую Землю», нет?
Нет, не Вячеслав Тихонов читает, нет-нет-нет, нет-нет-нет, там было гораздо интереснее – это «Международная панорама».
Вот примерно такой, такая же лексика была в «Международной панораме».
Вы сами понимаете, что там. Ну, давайте мы сейчас…
Сейчас мы займёмся совсем другими вещами.
Убийство
Мы будем смотреть на викторианские особняки, мы будем смотреть на внутренности викторианского вагона, мы будем смотреть на людей в судейских, адвокатских и прокурорских париках.
На чопорных – будущих виконтов, будущих маркизов, будущих…
Баронетов, и всё прочее, совершенно верно. А вся эта история начинается 9 июля 1864 года в субботу, когда с железнодорожной станции «Фэнчёрч-Стрит»…
Покажите, пожалуйста, Ваня – сейчас мы разберёмся, где это, очень предметно – покажите нам, пожалуйста, карту, это карта чуть более позднего времени Лондона, но, так сказать, нашим целям и задачам она соответствует, «Фэнчёрч-Стрит» – это сердце Сити, а Сити это деловое сердце Лондона.
И вот оттуда первый прямоугольничек – немножко наложилось, там, не очень разобраться, но я вам расскажу, что там написано: в, значит, 21:50 отправляется поезд. Сейчас мы вернёмся к карте, следующая картинка – там две будут фотографии: вот, собственно говоря, станция «Фэнчёрч-Стрит», чуть позже, в начале уже ХХ века, тоже не думаю, что она сильно изменилась за это время, вот слева её наружный, вот её фасад, вот внутри такая крытая платформа, на которой...
А это – да, дебаркадер там, да.
Дебаркадер, да – крытая платформа с диванчиками, на которых можно отдохнуть, и вот, соответственно, она обслуживает как бы, как сегодня, выражаясь сегодняшним днём – это городской поезд, городская электричка, потому что он идёт по Лондону и его пригородам, это не куда-то там бог знает куда, это Северная лондонская железная дорога. Значит, следующая фотография, современная, но вещи, можно сказать, архаичной.
Это внутренность купе английского поезда XIX века.
Это чрезвычайно важную роль будет играть в сегодняшнем деле, и надо сразу, забегая вперёд, сказать, что именно с этого дела на английских железных дорогах в конструкциях вагонов, в интерьерах вагонов начнутся изменения, именно спровоцированные этим делом: сначала появятся отверстия, pipeholes, отверстия смотровые в перегородках между купе, то есть можно будет посмотреть, что делается в двух соседних купе, а затем постепенно появятся и привычные уже нам вагоны с коридорчиком, по которому можно пройти из одного купе в другое, перейти в соседний вагон, потому что, понимаете, как блестяще показало вот это страшное дело – на период между станциями купе превращается в ловушку.
А как же это самое – ваши билеты?
Его проверяет служащий на станции.
Не проводник поезда, как мы привыкли, а на каждой станции – и в этой будет тоже такой же.
А вот с чаем-подстаканники даже не и знаю, тут мы посмотрим на это – электротитана-то не видно, да? Да простого угольного нет. У нас будет такой служащий, который, вот, проверяет билеты, собирает плату на входе, на «Фэнчёрч-Стрит», он будет свидетельствовать в суде, его показания будут достаточно важны. А теперь, Вань, давайте вернёмся к карте и проследим путь. Значит, некий джентльмен, которого чуть позже мы назовём, сел в вагон и двинулся по маршруту, который, ну, представляет собой с точки зрения логистики, в общем, немножко нерациональную вещь, но так тогда в Лондоне были проложены железнодорожные маршруты – надо вам сказать, что прокладывать городскую электричку по городу, который к этому времени насчитывает уже несколько сот лет и, так сказать, последний раз по-крупному перестраивался после пожара, то есть в XVII…
В шестьсот шестьдесят шестом году-то.
В XVII веке, да, вот – конечно, дело очень непростое, поэтому поезд вынужденно шёл по такой вот дуге, и вот красным цветом показан маршрут от момента, когда поезд тронулся с конечной станции, с «Фэнчёрч-Стрит», до его прибытия в «Хэкни», где, собственно, поезд вынужден был задержаться, потому что в одном из купе была сделана страшная находка. Вот этот путь занял всего-навсего 20 минут, да – в «Хэкни» он прибыл в 22:10, а стартовал, ещё раз напомню, в 21:50.
На предыдущей остановке, на «Виктория-Парке», в вагон первого класса, где кроме них никого не было, в купе сели два джентльмена, какие-то обычные городские, так сказать, клерки, средний класс, и за те три минуты, которые прошли от станции, где они сели, до станции «Хэкни», они обнаружили, что один из них сидит в луже крови, то есть он сел, он почувствовал, что под ним мокро, он начал озираться, освещение в вагоне, видимо, приглушённое, а на дворе уже ночь – ну, хотя это июль, но я думаю, что около десяти вечера всё-таки уже как минимум сумерки, а то и темнота.
Начал озираться, его товарищ сказал – ой, а что это: на руке что-то, одним словом, они убедились в том, что, во-первых, мягкая обивка дивана пропитана кровью, обнаружили следы крови, как будто кто-то кровавой рукой дотрагивался до стекла, до подоконничка вот этого, значит, и всё прочее, одним словом – стало ясно, что что-то случилось, и поезд в «Хэкни» вынужден был задержаться, потому что вызвали полицию. Буквально пока поезд ещё стоял в «Хэкни», буквально через 15 минут – последний раз нам, Вань, я думаю, сегодня понадобится, опять же, карта: посмотрите, пожалуйста, на карте между второй и третьей временной отсечкой есть кружочек с четырёхугольной звёздочкой внутри – вот в этом месте в районе, лондонском районе Боу (где, в частности, находится знаменитое Боу-Стрит, и сегодня мы будем – центральный полицейский суд Лондона поминать, суд магистрата, вспомним – мы не раз говорили, что первый вариант лондонской полиции назывался Боу-Стрит-раннеры, бегуны с Боу-Стрит, потому что там находилось полицейское управление), машинист поезда, который шёл в обратном направлении, то есть он следовал в центр Лондона (поезд был пустой, просто было сцеплено несколько вагонов, паровоз тащил их в депо), увидел лежащее рядом с рельсами тело мужчины. Он применил экстренное торможение – значит, обнаружилось, что мужчина ещё жив. Мужчина не молодой, довольно крупный, довольно грузный, у него вся голова в крови, такое впечатление, что очень сильно избит, он находится без сознания – сказать он ничего так и не успел, его доставили в ближайшее медицинское учреждение, где через сутки он скончался. Прибыли полицейские, туда в «Хэкни», осматривать это самое купе, и в купе обнаружили три предмета, с принадлежностью которых нужно было определиться: обнаружили шляпу, низкий цилиндр (мы ещё эту шляпу увидим на рисунке чуть позже), обнаружили массивную, с массивным набалдашником, видимо, достаточно дорогую трость (этой трости, я думаю, Шерлоку Холмсу хватило бы на первую трубку, потому что по трости, как он это делал в начале «Собаки Баскервилей», он бы наверняка реконструировал, так сказать, по крайней мере половину необходимых подробностей о владельце этой трости), и обнаружили, ну, какую-то сумку, в которой что-то вот, так сказать, какой-то портфельчик, видимо, bag, да – может быть всё что угодно, форма трудно сказать какая была. Довольно быстро связали вот это вот обнаруженное полумёртвое уже тело рядом с железной дорогой с происшествием вот в этом вот купе и довольно быстро выяснилось, кто является жертвой – совершенно очевидно преступления, потому что, ну, несчастный случай таким образом произойти не мог, да, представить себе трудно. У нас нет фотографий этого человека, есть только газетная зарисовка в одном из газетных отчётов, художник газетный его себе представил так – Вань, покажите нам, пожалуйста, четвёртую картинку, где у нас изображён немолодой, ему 69 лет в момент смерти, джентльмен, которого звали Томас Бриггс.
Следствие
Бриггс. Он был хорошо известен железнодорожникам, которые на этой линии работали, в частности, вот, контролёру на станции «Фэнчёрч-Стрит», который с ним поздоровался, перебросились они какими-то там ничего не обязывающими вежливыми фразами, да, он сказал – да, конечно, я знаю, он регулярно ездит с нашей станции. Выяснилось, что это мистер Томас Бриггс, который работает в одном из крупнейших, благополучнейших на тот момент лондонских банков, банки господ «Робартс и компания», который, ну, чтобы вы понимали, да, значение банка – он расположен на Ломбард-Стрит, а Ломбард-Стрит в тогдашнем Сити (как сейчас – не знаю, ну, думаю, что по-прежнему, наверное, в тогдашнем точно совершенно викторианском) – это примерно то же самое, что в Нью-Йорке, господи…
Уолл-Стрит, совершенно верно. То есть это то, что банк расположен там – это уже значительно…
Банковско-биржевое вот такое место.
Да, да, да. Это солидный банк с репутацией, с историей, с прекрасными отчётами, и так далее. Он – правда, его иногда в наших русскоязычных материалах, посвящённых этому делу, его называют банкиром: нет, он не был банкиром, он не был, не входил ни в совет директоров, не был владельцем, там, или что-то в этом роде, он был старшим клерком. Но дело в том, что старший клерк в таком банке – это метрдотель, это человек, который является связующим звеном между правлением и основной вот этой, вот то, что сейчас называют офисным планктоном, то есть это такой армейский старшина. Он, безусловно, повелевает судьбами младших клерков, он, безусловно, пользуется практически неограниченным доверием руководителей банка, другого человека на таком месте они держать не будут, он знает все ходы и выходы. Он пришёл в этот банк в своё время помощником младшего клерка и, там, гусиные перья чинил первое время, и вот за 35–40 лет беспорочной службы поднялся до старшего клерка. Он человек вполне обеспеченный. Поэтому и трость с дорогим набалдашником, поэтому недешёвые золотые часы, золотые часы на прекрасной работы ювелирной золотой цепочке. Собственно говоря, видимый мотив произошедшего (он вроде видимый, но именно это какое-то время полицию заставляло подумывать и над другими версиями – уж слишком очевидно), видимый мотив – ограбление. Дело в том, что после опроса сына, коллег по работе погибшего, довольно быстро установлено, что у него пропали достаточно дорогие часы на золотой цепочке, причём было видно, что цепочку с часами прямо рвали с тела, потому что колечко, замочек, остался там, где ему полагалось – на жилетной пуговице.
А замочек остался, то есть там было слабое место цепочки, ну у неё.
Ну наверное, ну, всё-таки это золотая цепочка, а не, не стальная цепь от унитаза.
Да нет, нет, даже дело не в этом – просто если совсем прочно, то прочный материал, у которого был жилет, к которому это крепилось-то.
Ну, наверное, ну, английские жилет – это известное.
И сукно английское тоже известно, да? В каком это фильме было? «Сукинцо-то англицкое», да? Вот оно, аглицкое сукинцо. Значит, с часами стало ясно с самого начала. А почему полиция подумывала, не имитация ли это? Потому что при довольно быстром поверхностном осмотре в бумажнике, который находился где ему полагается, во внутреннем кармане сюртука, или в брюках, может быть, честно говоря, не знаю – в бумажнике обнаружилось пять фунтов стерлингов наличными.
Ну, чтобы вы себе представляли: я посмотрел, вот по состоянию на шестидесятые годы XIX века в Лондоне, именно в Лондоне, зарплата квалифицированного машиниста поезда – 50–60 фунтов в год, не в месяц, то есть у него в кармане находилась десятая тире двенадцатая часть годовой зарплаты квалифицированного работника. А что касается неквалифицированных рабочих на промышленных предприятиях Лондона, то они в год получали от 15 до 25 фунтов. То есть у него лежала и осталась нетронутой в бумажнике сумма, на которую небогатый, ведущий очень скромный образ жизни человек мог существовать два месяца, ну, я так понимаю, достаточно безбедно, покупая себе не только еду в достаточном количестве, но позволяя и пинту пива время от времени, и какой-то там курительный табак, и прочие тихие радости жизни. Вот то, что, ну, стоило пошарить, там, минуту потерять, в купе никого нет, никто не войдёт, заставило полицию предположить – а не для отвода ли глаз рвали золотые часы. И поэтому полиция, естественно, первым делом начала отрабатывать (молодцы, правильно сделали, что начали отрабатывать) версию убийства из мести, связанную с профессиональной деятельностью покойного. Тем более что выяснилось, что да, за последние десять лет было несколько случаев, когда младших клерков увольняли по его настоянию, по его рекомендации. Он их аттестовал как людей ни на что не годных и бесперспективных, и их, так сказать, правление из банка увольняло. Начали проверять, может, кто-то из них его подкараулил, подследил, выследил, когда тот сел в купе, из которого невозможно никуда деться до следующей станции. А золотые часы, то, что первое, что бросалось в глаза, рванул, причём рванул именно так, чтобы как бы замечено было, чтобы в любом случае стало понятно, что их забрали, для того чтобы создать впечатление, что это убийство по мотивам ограбления.
Теперь шляпа. Покажите нам, Ваня, пожалуйста, шляпу. Вы видите рисунок, тоже, значит, художника, с пояснением рукописным, там отдельные слова можно разобрать – это опознание шляпы. Знакомые, сослуживцы, друзья и родственники мистера Бриггса утверждали, что это не его шляпа. И самое первое, что бросалось им в глаза – эта шляпа ниже на несколько дюймов, ниже…
Это muller hat, да, это самое?
Вот потом, после этого дела, именно вот такие низкие цилиндры начали называть muller hat. Но дело в том, что пока их так не называют, потому что никакой Мюллер ещё не появился.
Дальше с этой шляпой будет много всего интересного, но самое главное, что зерно сомнения уже в почву заронено, возникло предположение, что… Да, трость определили, трость самого, значит, господина Бриггса. Врачи предположили, что именно этой тростью и были нанесены удары: у него с обеих сторон лица сильные порезы. Только в одном случае похоже, что набалдашником трости нанесены, а другой – то ли его лупили головой о какой-то угол купе, то ли что-то, в общем, трость применена по одной части головы, а по всему другому что-то остальное. Начали опрашивать, кондуктор вот этот вот, который проверял билеты на «Фенчёрч-Стрит», он сказал: в вагоне, куда сел, в купе, в купе он был один, но в вагоне находились в другом купе ещё два каких-то джентльмена, я, вот, их не так часто вижу, но вроде видел раньше. Но эти джентльмены были, не были, где потом они – в любом случае в соседнем купе, то есть они могут перейти только на какой-то из остановок. Остановок вот на этом двадцатиминутном отрезке было четыре. Ну, вот, «Хакни» четвёртый. И в результате полиция вынуждена была сделать то, чего полиция делать, в общем, не любит, очень не любит: дать объявление в газеты. Почему полиция этого делать не любит? Мы как-то довольно подробно обсуждали, когда, если я правильно помню, когда дело Ионесяна рассматривалось: дело в том, что там тогда прямо у начальника московской милиции в кабинете было совещание, присутствовал кто-то из замминистров внутренних дел СССР, по вопросу о том, обращаться по телевизору к населению или не обращаться? И тогда как раз именно опера, так сказать, те, кто занимался розыском, они говорили: ой, ребят, ну, с одной стороны, конечно, да, могут нам что-то принести, но вы представляете, как мы утонем? Тем более что советские люди ещё абсолютно непривычны, в отличие от англичан того времени, потому что тогда это всё-таки распространённая практика. Ну что начинается каждый раз? Во-первых, стройными рядами в ближайшую полицию отправляются городские сумасшедшие.
Я видел, и вообще это я сделал.
То есть, так сказать, начнут люди на себя брать это самое. Пойдут люди психически нормальные, но которые что-то видели, а услышав про эту историю, тут же сделали вывод, что это что-то связано обязательно, и ни с чем другим связано быть не может. Одним словом, полиция скучно думала о том, что им предстоит задействовать огромное число людей, процедить колоссальный объём информации, но неожиданно тут полиции довольно быстро начало везти: пошли люди, в том числе и те, от которых дальше ничего кроме пользы, ну, почти ничего, кроме пользы.
Свидетели
То есть настоящие свидетели, настоящие, люди, которые что-то заметили.
И вот одним из первых, видимо, даже первым из тех, кто принёс в клюве действительно ценную информацию – к ним пришёл ювелир, владелец ювелирного магазина, он же небольшой ломбард.
Которого довольно странно звали. Ну, то есть первое имя у него было самое что ни на есть обычное, звали его Джон. А вот фамилия у него была совершенно уникальной, мне интересно знать, как он жил с этой фамилией, но то, что она уникальна, сыграет в этой истории тоже очень важное значение. Его фамилия была Death, смерть, то есть ювелир Джон Смерть, ну или, по-нашему, Иван Смерть. И он сказал, что он в газете прочитал описание пропавшего и что к нему буквально через пару дней после того, как случилось это преступление, пришёл человек, молодой достаточно человек, лет тридцати, он его описал, сейчас я тоже его опишу, который у него закладывал принадлежавшие, как он сказал, его семье золотое кольцо и цепочку: он заложил, получил, там, за него какие-то денежки, но это именно ломбард, он не продал, заложил. А теперь он сказал, что он готов выкупить обратно свои вещи, но в качестве уплаты предложил не деньги, а другое ювелирное изделие – цепочку, золотую цепочку. Вот у меня есть, но вот эти мне особенно дороги, потому что это память, там, о покойной маме, о любимой бабушке и так далее.
А эта вот вещь для меня не такая дорогая. Они довольно долго, минут пятнадцать, провели в обсуждении: ювелир был не против – пожалуйста, для него это обычное дело. Но дело в том, что цепочка, которую принёс молодой человек, была чуть дороже, и ювелир как честный человек сказал: ну смотрите – то, что вы принесли, я оцениваю в 3 фунта 10 шилингов (3,5 фунта), а ваша цепочка, уж извините, попроще, она 3 фунта пять шилингов. То есть на полфунта, на четверть фунта дешевле.
Ну, в конце концов, они договорились.
Ювелир сказал: вот, у меня есть дешёвенькое золотое колечко тоненькое, вот я его оцениваю в пять шилингов, не возьмёте как бы в довесок? Он говорит: окей, да, замечательно, меня всё это устраивает, и он говорит – вот… Ну, прервёмся, да?
Да. Прервёмся. Первое, что я хочу сказать, Галина здесь говорит: фасон шапокляк, шапокляк – это другое.
Это цилиндр с машинкой, это...
Он так и назывался – с машинкой.
Назывался, который может складываться.
Нет, это не был не складной, это был просто пониже просто.
Это не складной, это просто. Тогда уж как шапокляк обыгран во всех комедиях, особенно немых.
На него садятся, и он потом раскладывается с выстрелом.
И раскладывается он совсем не так, на бок, и так далее. А вот смотри, у нас среди собраний сочинений есть в diletant.shop, есть Василий Ян. Очень приличное это собрание сочинений, правда, вот, писал о Чингисхане.
Трилогия о Чингисхане и монголах?
Нет, нет, нет. Всё здесь начинается с «Финикийского корабля».
«Огни на курганах», «Спартак», рассказы. Естественно, вся трилогия, вся трилогия. Ну, а вся трилогия, особенно две первых, мне кажется, ну или мне тогда казалось, что это вот it’s a must, то, что называется, для того, кто хочет почувствовать атмосферу в «Чингиз-хане», просто настолько вкусно это всё.
Ты знаешь, Серёж, мне кажется, вот все три части – это такая очень чётко прослеживаемая деградация, как с сериалами: первый сезон хороший, второй так себе, третий никуда не годится.
Да-да-да. Ну, иногда в третьем сезоне появляются деньги, и он появляется шикарным.
Ну вот, видимо, Василий Ян «К последнему морю» писал из каких-то похожих соображений.
Да, да, уже всё как-то так. Но «Чингиз-хан» – это настолько ярко…
«Чингиз-хан» лучший. Его, конечно, «Батый» похуже.
Настолько меня заворожил просто «Чингиз-хан».
И вот эти, эти мощнейшие там фигуры Субэдэя и Джэбэ-нойона, да, и вообще, которые на всю, это на всю жизнь запоминается. Так что вот, у нас собрание, собрание сочинений в четырёх томах Василия Яна. И я думаю, что, если вы хотите вот какую-то базу, там, детям, знакомым детям, незнакомым детям, самим себе, вот, тайком от детей можете читать Василия Яна. diletant.shop, это будет очень здорово.
Итак, он описал этого человека. Он говорит: молодой человек, худощавый, такого деликатного телосложения, такой землистый цвет лица, не очень здоровый, хорошо, грамотно говорящий по-английски, но, сказал ювелир, видимо, немец: уж не знаю, акцент он услышал или ещё по каким-то признакам.
Как мои гдровцы говорили, когда мне делегация вдруг досталась, они вдруг почему-то человек сказал: «they sind» сказал.
Да, да, всё сразу понятно было, да.
Сам он с такой фамилией не мог быть немцем, иначе его фамилия была бы Tod, а не Death, да?
Он говорит – всё время, что находился в магазине, сохранял полное присутствие духа, не нервничал, ничего, но, говорит, мне показалось, что он так вот держался, чтобы всё время быть не на свету, что называется. Я профессиональный ювелир, я такие вещи вижу, да?
Ну хорошо, где искать этого молодого человека – ну проходит несколько… Да, всё печатается в газетах. Газеты вокруг этого дела сразу начали раздавать очень большой шум. И через некоторое время является… Опять «Собака Баскервилей», вот невозможно уйти от Холмса в эти времена. Помнишь, когда они дают объявление в газету, приходит кэбмен и говорит: я пришёл узнать, кто на меня жалуется, я столько лет, и на меня ни одной жалобы... Является кэбмен – Джонатан Мэттью. Судебный отчёт на английском языке, который я читал об этом деле… я обожаю английский викторианской эпохи. «Matthews, who appears to have been a man of very moderate intelligence and certainly no great reader». Мэттью, который, по-видимому, был человеком весьма умеренного ума и, безусловно, невеликий чтец.
И вот этот самый Мэттью говорит: ой, а я вот всё случайно обо всём вот этом узнал, и рассказал историю, которая, как потом выяснилось, была липой, что якобы он ездил себе по городу, ездил, слыхом не слыхивал, газет он не читает, и правда, пока какой-то седок, который сел в кэб и с которым они разговорились… Ну мне трудно себе представить – это ж не наше такси, да, где ты сидишь или справа, или чуть сзади от водителя. Кэбмен там, наверху.
А седок там, внизу, есть окошечко, чтобы в случае чего общаться, ну то ли они где-то…
То ли они в пробке стояли и разговорились…
В общем, ему этот седок рассказал про это дело и, в частности, сказал: вот, прикинь, вот бывают у людей имена – Смерть. И тут, сэр, говорит он, меня как громом поразило, ведь тут один знакомый молодой человек, да, точно, немец, он моей дочурке маленькой подарил картонную коробочку, а на ней прям так и написано: «Смерть». Я сначала очень удивился, сэр, но потом я понял, что это фирменная коробочка и что Смерть – это его фамилия, а не, там, не кащеева игла там в коробочке находится. А что за человек, что за немец, вежливо начали расспрашивать, значит, полицейские, и выясняется, что этот молодой человек – его хороший знакомый, он даже какое-то время побыл женихом одной из его дочерей, но чего-то вроде как у них дело ладилось, и дело даже, там, поговаривали о свадебке, но чего-то в какой-то момент он проявил совершенно неумеренную и неуместную ревность и, короче, молодые разругались. Но у нас с ним были хорошие отношения, он приходил ко мне, так сказать, заходил иногда по стаканчику пропустить, мне он нравился, там. И вот так на арене, как говорится, появляется, Ваня, дайте, пожалуйста, фотографию молодого человека – появляется Франц Мюллер. Ну, действительно Франц Мюллер.
Франц Мюллер
Он вот за англичанина, не знаю почему, я не могу объяснить, но я бы его не принял за англичанина.
Ну да, такой весёлый взгляд, да, высокий лоб, да, ну да.
Появляется вот этот самый Франц Мюллер. А где он, ещё ласковее спросили полицейские. Ой, сэр, он мне давно говорил, что он в Америку собирается, жаловался, что здесь устроиться не может, он уплыл на той неделе в Америку. Ну, полиция начала выяснять, что да как. Франц Мюллер, 25 лет ему, уроженец Саксен-Веймара, взрослым уже эмигрировал в Англию, на родине у себя в Германии он был учеником оружейного мастера, учеником – apprentice. Прибыв сюда, он не смог устроиться по этому направлению, поэтому сменил, что называется, ремесло и тоже учеником устроился к портному, и вот он работал учеником портного, всегда ходил с ножницами довольно массивными в кармане, потому что ни один портной, который работает не в своей мастерской, а на дядю, он свои ножницы не оставит на ночь – упрут.
Это как нож у шеф-повара, да, это только его нож и за попытку…
Ну конечно, это ж, ну, это главный инструмент.
Нашли его квартирную хозяйку, у которой он жил последнее время перед отъездом. Очень милый молодой человек – пожилая пара, муж с женой, вот они содержали, как и миссис Хадсон, извините, я всё о своём, они сдавали квартирку с пансионом, то есть он у них и столовался, и жил, – всегда такой любезный, всегда такой воспитанный, нет, ничего дурного, нет, никогда не напивался, нет, никогда не буянил, нет, никогда ничего не крал, вот уже уехал в свою Америку, с дороги – ну, с дороги из Англии ещё, откуда-то из какого-то городка – открыточку нам прислал, вот открыточка, пожалуйста, вот тут всякие добрые тёплые слова, такой хороший человек. Но тем временем начали предъявлять шляпу, и знакомые Мюллера говорят: да мюллерова шляпа, да точно мюллерова шляпа, вон, смотрите, ни у кого из наших знакомых такой интересной подкладки не было – подкладка полосатая. А шляпа с указанием мастера шляпного.
То есть он её уже в Англии купил, так?
Экстрадиция
Да, да, да. К шляпному мастеру. Он говорит: да, помню, я, дело в том, что у меня случилось с обычной подкладкой что-то, в какой-то момент её не было, и мне срочно надо было, и я пустил вот не совсем типичную подкладочную ткань, и поэтому я таких вот шляп всего три штуки сделал. Я помню, кто у меня их купил. Ну ладно, уплыл в Америку он – значит, надо из Америки выковыривать, а 1864 год, в Америке идёт гражданская война, между прочим, и исход пока не ясен летом шестьдесят четвёртого года. Нет, Питерсберг уже был, но что это был перелом – это станет ясно несколько позже. Судебный отчёт, который я читал, был составлен позже, через пару десятилетий, аккурат буквально было свежо в памяти английского общества, помнишь, мы делали передачу о докторе Криппене, который убил, расчленил жену, а потом рванул в Америку.
Так его запрос послали по трансатлантическому кабелю, его в Америке там американцы сцапали и экстрадировали. Тут пока никакого трансатлантического кабеля, но авторы отчёта говорят, вот, Криппен там, туда-сюда, Криппен профигурирует в одном любопытном эпизоде, воспоминания о нём. Он отправился на парусном судне «Виктория», который направлялся в Нью-Йорк. К этому времени на парусных судах в Новый Свет плыли только те, у которых ну совсем денег на билет не было. Я думаю, что на этой «Виктории» купе первого класса отсутствовали в принципе, да, и чего-то насчёт второго…
Каюты, конечно. И насчёт второго я что-то сильно сомневаюсь. Как потом выяснилось, билет из Лондона в Нью-Йорк стоил четыре с половиной фунта. Вот на этот…
Полиция получила, в связи с особым общественным резонансом, дополнительное финансирование и рванула на пароходе «The City of Manchester», покажите нам, Ваня, пожалуйста, это гордое судно. Конечно, пароход-то он пароход, вон у него труба, и к нему, к ней и дым прилагается.
Да, но он ещё вообще и с мачтами.
Ну естественно, а чего вы хотите в шестидесятые годы, шестьдесят четвёртый год.
Он, кстати, новенький. Он пятидесятого, по-моему, пятьдесят первого года постройки. Так разница в скорости и прямизне движения была такая, что они, отплыв на неделю позже, прибыли в Нью-Йорк на три недели раньше и ещё околачивали все груши Нью-Йорка и, так сказать, соседней пары штатов, дожидаясь, пока он прибудет. Ну а дальше его прямо на корабле, корабль ещё к пристани не подошёл, его арестовали. А это же Америка, там же с газетами ещё… Все газеты, он ещё плыл – знать ничего не знал, все газеты уже сказали: у нас здесь британские полицейские, вот они приехали своего убийцу арестовывать, кстати говоря, двое полицейских, значит, которые прибыли его арестовывать, детектив-инспектор Тамер и детектив-сержант Клар, с собой захватили этого самого ювелира Смерть, чтобы сразу опознание провести. И когда парусник зашёл в гавань и, так сказать, начал проситься, просил лоцмана и ждал лоцмана, какие-то лоботрясы на лодках подплывали, кричали – эй, там, убийца Мюллер.
Как когда-то, через двадцать с лишним лет Криппену будут кричать – эй, убийца Криппен!
Но Криппен-то уже был обложен, а тут пока… Но Мюллер их не услышал, к счастью, поэтому он не попытался ни за борт прыгнуть, ни руки на себя наложить, ни выкинуть то, что его могло скомпрометировать. Его арестовали. Выяснилось, что на пароходе он вёл, то есть не на пароходе, а на паруснике он вёл себя более-менее прилично, но ввязался в спор. Значит, он поспорил, что он съест два килограмма немецких колбасок, и за это должен был выиграть какую-то сумму денег.
Не смог. Он проиграл это пари, и в результате в течение, там, какого-то времени работал носильщиком на этом корабле, и пришлось ему продать две свои рубашки в уплату долга, и всё прочее – денег у него, видимо, совсем не было. Из-за этого, собственно, он спор и устроил – он рассчитывал, что он сейчас поест на пару суток вперёд и ещё заработает на дальнейшее прожитие. Его багаж, естественно, обыскали, нашли часы, нашли шляпу – правда, она на первый взгляд не выглядела шляпой, цилиндром убитого, она была ниже, заметно ниже, на два-три дюйма, но когда эксперту-портному показали, он сказал – да нет, ну смотрите: она же укорочена, вот же, мы так делаем, если шляпа, скажем, изношена, или, скажем, клиент ещё почему-то хочет шляпу пониже – мы укорачиваем шляпы, да, вот она… Причём смотрите – это, это не портной делал, нет, я б вот, я профессионал, я б вот так-то и так-то, я б тут на клей посадил, а это сшито, это, в общем, видно: ну, выяснят, что Мюллер, который пока только ученик портного и не шляпных дел мастер, он действительно сам всю эту операцию осуществил. Дальше специальный комиссар, commissioner, по экстрадиции в судебном порядке слушает запрос об экстрадиции – у Мюллера есть адвокат, который применил, на мой взгляд, совершенно неожиданный ход защиты, а у Великобритании с США есть договор об экстрадиции, он говорит – британцы, он говорит – горчицы вам на хвост, а не вот этого славного паренька мы вам выдадим, вы так свински себя ведёте в нашей гражданской войне, а вы нам ещё за «Алабаму» не ответили! Что за «Алабама»? Оказывается, в июне, по-моему, шестьдесят четвёртого года корабль, военный корабль северян наконец поймал в ловушку знаменитого южанского рейдера: «Алабама», которая построена была в Англии, куплена у англичан и вошла в состав флота Конфедерации, навела такого ужаса на атлантических рейсах, что страховые суммы выросли в девять раз именно благодаря «Алабаме», которая что-то топила, что-то захватывала, брала призы. Около Шербура, французского Шербура, завязался бой, корабль северян, «Кирсардж» он назывался, этот бой выиграл, «Алабама» выбросила белый флаг, но поскольку значительную часть экипажа, команды, составляли иностранцы, среди которых подавляющее большинство составляли британцы, то подвалила дружественная яхта, «Дирхаунд», и пока призовая команда северян изо всех сил гребла, чтобы принять капитуляцию, они капитана с офицерами с другого борта сняли и увезли в Англию.
И он говорит – и после этого вы хотите, чтоб мы вам кого-то вообще выдали?
Суд
Да вы обнулили весь наш договор об экстрадиции! Но надо сказать, что комиссар его, так сказать, не послушал – выслушал, но не послушал, и его выдали в Англию. Ну а дальше классика – сначала коронерское расследование, которое специально придержали до обнаружения подозреваемого, коронерское жюри сказало, мы говорили, что они нечасто выносят мотивированный вердикт, но они прямо сказали – никаких неустановленных лиц, мы считаем, что он убийца. Дальше полицейский суд на Боу-стрит, где, значит, суд магистрата, судья… с именами в этом рассказе: вот ювелир у нас Смерть, а судья Цветочек! Мистер Флауэрс.
Флауэрс, обвиняет Хардинг Стэнли Гиффард, будущий первый граф Холсбери, знаменитый уголовный адвокат Томас Бирд: не помогло, полицейский суд магистрата обвинение признал, что он поддерживает – это самое, задача этого суда это то, что большое жюри в Соединённых Штатах, утвердить обвинение и передать дальше или завернуть, сказать – нет, у прокуратуры ничего нет, поэтому мы считаем, что дальше дело идти не должно. Ну а дальше центральный уголовный суд, Олд-Бейли, сейчас мы будем смотреть с вами джентльменов в париках: вот это будущий первый граф Холсбери, который был главным обвиняемым в полицейском суде.
Главным обвинителем, прошу прощения, конечно, а в центральном уголовном он будет одним из членов обвинительной команды, её будет возглавлять другой человек, но он тоже в неё будет входить, там в команде обвинителей будет пять человек, и все они потом станут выдающимися юристами: судьями суда общих тяжб, королевскими адвокатами, генеральными прокурорами и так далее. Следующий джентльмен на портрете, это не фотография, это портрет, он есть в цвете, но в цвете гораздо хуже качество – сэр Фредерик Поллок, его честь, разумеется. Дальше – дальше будут две обложки знаменитого журнала Vanity Fair: это обвинитель Роберт Поррет Колье, Collier.
А следующий – Вань, покажите нам следующего – это глава защиты Sergeant Parry, не переводится как сержант Перри, он даже пишется немножко по-другому: Sergeant Parry. Ну что, у обвинения всё было очень стройно: этим опознали, этим опознали, эти опознали, эти опознали шляпу, эти опознали цепочку, эти опознали, значит, часы. Что защита? Защита две вещи попыталась сделать: во-первых, защита пыталась оспорить, что он физически мог это сделать, и Sergeant Parry произнёс довольно горячую речь, говорит, ну вы посмотрите на моего подзащитного – вы хотите сказать, что этот довольно тщедушный, совершенно не выглядящий силачом молодой человек, работа которого не связана была с тяжёлым физическим трудом, накачаться ему было негде, у него было три минуты на то, чтобы избить до – практически до смерти, ограбить и выбросить из купе.
Три минуты перегон – не уложился бы он. Но самое главное – понимая, что это аргумент, ну, косвенный, они попытались ему создать алиби, и в суде слушался допрос двух леди и одного джентльмена, пожилые леди и джентльмен были содержателями борделя, а юная леди была его обитательницей, вот, за этой юной леди ухаживал обвиняемый, и вот они трогательно все трое рассказывали, что в вечер убийства он у неё задержался до такого-то времени, поэтому он никак не мог успеть вот к этому поезду и никак не мог успеть на него сесть, но присяжные им не поверили. Репутация, Р – репутация, да. Кроме того, девушка произвела на присяжных впечатление влюблённой в обвиняемого, и они – сразу, естественно, это сработало против него, он так до конца ничего и не признавал, ну, почти до конца. Когда ему было предоставлено уже после вынесения – у присяжных ушло всего пятнадцать минут на то, чтоб добиться единогласного: в этих случаях, убийство первой степени, требуется единогласное решение.
Не, пятнадцать минут. Последнее слово перед вынесением приговора – он сказал, ну, я знаю, что в этом случае по вашим законам, ваша честь, у меня к вам никаких претензий, но учтите, моя вина не доказана, вы казните невиновного. Ладно, естественно, смертный приговор, потому что на тот момент у суда диспозиции не было: за доказанное убийство, значит, первой степени исключительно виселица, но возможно помилование, за помилованием обращаемся к Home Secretary, к министру внутренних дел, который может обратиться, а может не обратиться к её величеству, а дальше её величество решит. И надо сказать, что за него очень многие вписались: во-первых, в Англии было, в Великобритании было общество, немецкое общество, которое объединяло немецких эмигрантов, такой немецкий профсоюз, которое развило бурную деятельность, подняло какие-то связи там у себя, за него ходатайствовал король Пруссии и несколько германских, значит, монархов помельче.
Это же ещё за семь лет до Империи.
За семь лет до Империи, более того – как раз в это время шла войнушка, шестьдесят четвёртый год, которая, как считается, была первым шагом Пруссии вот к этому последнему, финальному объединению вокруг себя германских земель, вторым шагом будет война с Австрией, а пока, в шестьдесят четвёртом году, Австрия и Пруссия выступают заодно против Дании – так называемая война из-за Шлезвига и Гольштейна.
Да, и вообще это наша земля, потому что Пётр III-то собирался вести, отвоёвывать.
Ну это, вот это, да? Мечтал ли он, голштинец худосочный, об облике ужасном Пугачёва[1]? Да, «куда шагаем, братцы?» – печальный принц спросил. «Идём за землю драться, – служака пробасил. – За нашу честь бороться, за кровное болотце у польских рубежей»[2]. Одним словом, поднялась нешуточная, так сказать, шумиха и кампания в его защиту, но министр внутренних дел известил, что он не намерен её величество тревожить этой петицией, он считает, что суд всё доказал и в данном случае ни о каком помиловании речь идти не может. Его казнили, это была одна из последних публичных казней в Англии: формально отменят уже в восьмидесятые годы, но фактически перестанут публично казнить раньше, очень много было протестов в прессе, да что ж вы устраиваете, потому что каждый раз собирается толпа отребья вот самого что ни на есть – ну как сейчас…
Как, как в соцсетях сейчас принято – вот тогда собирались, да, пятьдесят тысяч насчитала полиция на казни Мюллера. Уже на эшафоте его исповедовал лютеранский священник, говоривший по-немецки, последний вопрос, который он ему задал, был – знает ли господь о том, что вы сделали, спросил священник, на что Мюллер ответил – Ja, ich habe es getan, я это сделал.
Ну, то есть на эшафоте признание, можно считать, было получено. Появились мюллерхэт, так стали называть вот эти вот.
Короткие цилиндры. Железная дорога начала думать, что делать, потому что был очень большой общественный шум – вы нас, по сути, обрекаете, а женщины, а дети, да? Вы нас загоняете вот в эти клетушки, купе, и мы там абсолютно бессильны, вот это дело – железная дорога начала всё это по возможности реформировать. Немецкие мигранты некоторое время побухтели – вот, дескать, это вот всё германофобия, именно из-за этой самой войны шлезвиг-голштинской, а дело в том, что, хотя Великобритания не приняла – не заняла активной позиции в этой войне, Палмерстон вообще хотел и предлагал: давайте датчан поддержим, как некогда, да, во времена Гамлета, но вокруг королевы Виктории в этот момент была довольно мощная партия мира, которая говорила – нам сейчас вот это совершенно не нужно, вот, поэтому пусть сами, там, между собой, меж собой разбираются, но определённый настрой особенно в консервативной прессе был такой, лёгкие антинемецкие настроения, видимо, были. Понимаете, это как – вот, это всё из-за того, если бы вот он бы был не немец, наш добрый Мюллер, то у него никогда бы, значит, на основании такого шаткого обвинения… Ну вот, тем не менее, это произошло, и надо сказать, что следующего громкого железнодорожного убийства придётся ждать двадцать лет.
Двадцать лет, только уже в восьмидесятые годы.
Уже это – да, уже это гораздо стало сложнее.
Ну, видимо, народ насторожился, что называется: если раньше железные дороги считались образцом безопасности – не только точности, минута в минуту.
То тут получилось, что, оказывается, нет.
Вот, ты упомянул лютеранского священника – завтра будет «Параграф 43», в записи он теперь идёт у нас, в 18 часов, как раз о Лютере и о последствиях, последствиях реформации, да.
Совершенно верно, и прямо в первой же – в первой же, первой же передаче сам Мартин Лютер появится, поэтому передачу мы назвали «И не могу иначе».
«И не могу иначе», да, вот, да-да.
Знаменитое «На том стою и не могу иначе».
Я с удовольствием передаю эстафету Александру Минкину, да.
Он у нас уже готов подключиться.
Да, вот сейчас он будет готов, всё, мы начнём – не забудьте, что у нас изменилось расписание, изменяется, и в этот, завтра в это время начнётся, например, «Статус» Екатерины Шульман и Максима Курникова.
Ну мы вроде преодолели вот эти сложности переходного периода, потому что вот наша интернет-редакция, довольно быстро они начали вырезать – буквально завтра утром уже будет вырезан отдельным кусочком наш «Не так».
Они – да нет, они вообще сейчас…
И они складываются по-прежнему в старом месте на канале «Дилетант».
Они – они рассекают как просто, как…
И подкасты опять пошли, там в группе у нас волновались люди, что подкасты не пошли – пошли опять подкасты, я смотрю – всё есть, вроде мы особенно ничего не разрушили вот этим переездом.
Да, и как тут совершенно как рубят – чётко, за секунду, как на императорском смотру, да.
Ну, а я хочу сказать, что вообще вот перемены в нормальном здоровом коллективе…
Они на какое-то время бодрят и, так сказать, заставляют – а потом, конечно, опять в колею, и там начинается всякое колейное и келейное. Ну хорошо, я прощаюсь.
Вот, спасибо большое, вам спасибо, да.
Дорогие зрители, до завтра, завтра «Параграф 43», он уже записан, так что если не случится в Москве особенно радикального обрушения интернета, благодаря которому мы вообще никуда не сможем выйти, то завтра увидимся ещё раз.
Хорошо, друзья, я ещё хочу здесь – «Статус» же и был по вторникам: да, и был, я просто напоминаю, что там ничего не изменилось, просто у Евгении Родионовой кончается её вечерний эфир не так, как здесь у нас и как в другие дни недели, не в 22 часа, а в 21.
[1] Из стихотворения Александра Городницкого «Пётр Третий».