Суд императрицы над Николаем Новиковым, масоном и просветителем (Российская империя, 1792 г.)
Приветствие
Добрый вечер! Мы сегодня разбираем отечественное дело, и уже здесь споры про Николая Новикова, что он ещё лёгкой, легко отделался, отморозил уши назло маме, «освободил этого очень страшного заговорщика», имеется в виду Павел, но это я, я не знаю, он Радищева освободил, вот. «Во всём всегда виноваты – масоны», пишет Николай у нас, тут же…
Сделался спор: «евреи бы с вами не согласились», написала Эля, вот.
А, ну во-первых, нет такого противоречия в современном дискурсе, да, евреев и масонов обычно объединяют в одно, и вообще я хотел открыть сегодняшний иллюстративный ряд какой-нибудь из картин Васи Ложкина, где, где масоны что-нибудь такое делают, ну, там, водку изобретают, чтоб споить русский народ.
Нефть крадут, и так далее. Вот, но это придало бы совсем уж такой, разгульный тон нашему разговору, а я не случайно выбрал к сегодняшнему дню тему Новикова: дело в том, что завтра полуюбилей «Эха Москвы», и почему-то, вот каким-то образом – даже не знаю, для самого себя загадка – каким-то образом то, что, то, о чём мы сегодня будем говорить, то, что произошло с Николаем Ивановичем Новиковым, и в восьмидесятые годы то, что происходило, и то, что произошло в девяносто втором, как мне представляется, определённые параллели можно провести, естественно, аккуратно, так сказать, понимая разницу в эпохах, в правителях и так далее, но тем не менее. И давайте поговорим о Николае Ивановиче, который каким-то вот божьим попущением – ну, точнее, не божьим, а музы Клио, конечно же, оказался в нашем массовом, не научном, а массовом историческом сознании таким, через запятую после Радищева, да?
Вот, поздняя Екатерина, Радищев, Новиков. Я посмотрел школьные учебники советского времени и обнаружил, что учебник, по которому училось, я думаю, большинство тех, кто нас сегодня смотрит и слушает, это учебник Лейбенгруба и Нечкиной, значит, соответственно, «История СССР с древнейших времён до конца XVIII века», 7 класс, естественно, вот, значит, этот учебник Новикова упоминает всего один раз, и упоминает даже в первую очередь в связи с художником Левицким – в разделе, где обозревается искусство и всё прочее, говорится, что вот одной из вершин творчества этого замечательного мастера портрета, значит, вот как, процитирую: «С большой теплотой и выразительностью художник написал портрет Н. И. Новикова – знаменитого русского просветителя, издателя популярных тогда сатирических журналах, журналов, в которых подвергались критике и осмеянию крепостнические порядки, произвол и самодурство помещиков». Ну, понятно – авторам учебника нужно в ограниченный объём запихнуть избыточную информацию, тем более я сказал, да: с древнейших времён до конца XVIII века упихайте в один, так сказать, учебный год, да, поэтому они нашли остроумный выход – они и о Левицком сказали что-то, и сказали о Николае Ивановиче Новикове, хотя, вот, не сказали, что, до какой степени он подвергся преследованиям и, в общем-то, скорее всего, не за журнальную его деятельность, а за несколько другое, хотя журналы мы тоже полностью со счетов сбрасывать не будем, они сыграли роль в этой ситуации. А вот предыдущий учебник, учебник под редакцией Анны Михайловны Панкратовой, первое издание которого вышло ещё в тридцать девятом году и, возможно, я надеюсь, что нас смотрит кто-то, кто по этому учебнику ещё в школе успел поучиться, потому что он додержался ровно вот до Милицы Васильевны Нечкиной: там Новикову больше страницы, а Радищеву аж две с половиной, и там как раз всё – ну да, с определёнными перекосами, с расстановкой акцентов, что, вот, больше всего Новиков, значит, печалился об участи крепостных крестьян, что, в общем, некоторый перебор, хотя нельзя сказать, что это совсем не так, да, печалился, конечно, вот, там рассказано очень подробно. Но вот так получилось, что Радищев – Новиков, Радищев – Новиков, Радищев – Новиков, а это два довольно разных дела, и с точки зрения нашей передачи тоже, и один из вопросов, на мой взгляд, один из важнейших вопросов, которые мы сегодня, будем пытаться на него ответить: над Радищевым был суд, суд именно в соответствии с той процедурой, которую сама же Екатерина и создала в середине семидесятых годов, когда проводилась судебная реформа, а вот над Новиковым такого суда не было, Новикова – лично императрица рассмотрела его дело и лично вынесла ему приговор, поэтому, как сказано в нашем анонсе – «Суд императрицы над Николаем Новиковым…», хотя мы точно знаем, и я буду цитировать документ, из которого следовало, что до последнего момента Новикова предполагалось судить по процедуре. Вот что случилось?
Вот да, почему, да, что такое?
Ну, давайте, так сказать, во-первых, познакомимся с главными действующими лицами – дайте, пожалуйста, Андрей, первую картинку – нет, это у нас будет последняя, а вот первая будет у нас Екатерина II, совершенно верно, и знаменитый её портрет, где она, значит, в храме правосудия, да, Екатерина-законодательница. Почему именно этот портрет? Потому что, действительно, Екатерина II, первый человек в российской истории, создавший отдельную ветвь судебной власти, ну, или скажем аккуратней – начавшей такое создание.
Николай Новиков
Начавшей такое отделение, потому что даже формально, даже на бумаге суд полностью от администрации отделён не был: да, конечно, Екатерина покончила с ситуацией, которая существовала всё русское Средневековье, когда суд – это была одна из функций власти, и вот какой-нибудь приказ, помимо того что он занимался, там, я не знаю, Пушкарский приказ занимался пушками, порохом, там, большую часть времени, иногда выделяли отдельный Пороховой, но большую часть времени Пушкарский этим занимался, занимался набором пушкарей и, в определённых случаях, он же их судил. То есть чем ты занимаешься, то ты и судишь. Екатерина с этим покончила – создаётся отдельное судебное учреждение, но даже на бумаге те же губернаторы на местах имели очень серьёзные возможности, юридически оформленные, вмешательства в судебный процесс. Ну а если мы посмотрим на практику и вспомним тот же самый гоголевский «Ревизор», потому что в николаевской России всё ещё действует екатерининская судебная система, то мы увидим, что Амос Фёдорович Ляпкин-Тяпкин, местный судья – он себя, в общем-то, видит одним из чиновников, и, в общем-то, он мало чем отличается по отношению, там, к городничему, от Артемия Филипповича Земляники, там, от почтмейстера и другой местной чиновной публики, он себя, конечно, не полагает какой-то независимой ветвью власти, это, это совершенно очевидно. Но тем не менее Екатерина создала и старалась придерживаться вот этого порядка, что суд – это отдельная ветвь власти, но вот в случае с делом Новикова почему-то коса нашла на камень. У нас есть один портрет, вот тот самый, который упомянут в учебнике Лейбенгруба и Нечкиной, покажите нам, Андрей, пожалуйста, этот канонический портрет Николая Новикова.
Знаменитый, да, здесь он чуть моложе, чем то, значит, тот возраст, в котором он попал под суд, но давайте вспомним (это важно для нас сегодня) что под суд императрицы он попадает в молодом ещё – ну, по тем временам нет, конечно, но ещё даже по тем временам не старческом возрасте: в девяносто втором ему сорок восемь лет, он сорок четвёртого года. Карьера его начиналась благополучно: молодой дворянин, он был рядовым в день переворота шестьдесят второго года, стоял часовым на важном посту, стоял в ту сторону, в которую нужно, за что был, так сказать, по окончании переворота вместе с остальной гвардией, которая стояла в нужную сторону, был пожалован, был произведён в унтер-офицеры, через некоторое время выпущен офицером.
Но, хотя офицером он некоторое время пробыл, недолгое сравнительно, он так и остался в младших чинах. Но, собственно говоря, будучи приписан к полку, всё равно он в полку фактически не находился. Потому что его таланты были замечены, его таланты по, ну скажем так, документально-литературной части, и он был приписан одним из секретарей, молодых секретарей, в Уложенную комиссию, созванную матушкой Екатериной вскоре после того, как она пришла к власти. Покажите нам, Андрей, пожалуйста, следующую картинку. Мы увидим Петрова, по-моему, картина «Заседание екатерининской комиссии»[1]. Вот эту картину очень любят авторы учебных пособий всяческих. Потому что тут хорошо видно: вот, в первых рядах чиновники и военные высоких рангов с орденскими лентами, дальше публика пожиже, где-то в глубине виднеются совсем, так сказать, в кружок и под горшок остриженные головы. Всё очень-очень-очень исторично, иллюстративно. Всё как-то так. В этой комиссии он себя показал отлично, продвинулся. Был лично знаком с императрицей, потому что периодически докладывал ей о ходе работы комиссии как человек, который был в это во всё вовлечён и погружен, и пользовался, по-видимому, вполне её благим расположением. А дальше у них начинаются сложности. Пока ещё лёгкие. Но сложности эти связаны как раз с его журналистской деятельностью. С тем, что он издавал сатирический журнал «Трутень». Да, совершенно верно, Андрей нам вот этот журнал «Трутень» в развёрнутом виде и показывает. Обычно «Трутень» прямо на страницах тех же учебников противопоставляют другому сатирическому журналу этого времени «Всякой всячине». «Всякую всячину» издавала лично матушка…
Императрица. А чем противопоставляют-то?
Вот, «Всякая всячина» высмеивала человеческие пороки вообще. Так сказать, в классицистском смысле этого слова. Вот, лгать нехорошо. Вот, подличать нехорошо. Вот, угодничать сверх меры нехорошо. И, вот, некая девица лгала, а некий, значит, там, придворный угодничал. И вот, порок был неким способом сначала высмеян, а потом, соответственно, и наказан. А вот «Трутень» это всё на российской почве высмеивал, тем самым был не просатирическим, а остросатирическим журналом. С этим противопоставлением можно согласиться. Но дело в том, что надо сказать, что в это время было довольно много всяких сатирических журналов. Это было время расцвета. Императрица показала пример, и её подданные тоже, у кого был талант и деньги, кинулись ей вторить. И был, например, журнал, который издавал Чулков, известный литератор, «И то и сё». И был, отталкиваясь от этого названия, журнал «Ни то ни сё». И был журнал Василия Тузова «Подёнщина». И был журнал Сичкарёва «Смесь». И был журнал «Адская почта». Но практически все эти журналы прекратили свою деятельность одновременно со «Всякой всячиной». Матушка наигралась и дала понять остальным, что и остальным тоже не надо бы. Да? Что в этом? Государственная ли мудрость? Личная авторская обида? Дескать, вы ещё со мной будете спорить, конкурировать, и даже смешнее меня у вас иногда будет получаться. Трудно сказать. Но дело в том, что и в этом журнале, и особенно в издании других книг, Новиков, видимо, несколько раз лично её задел. Тут мы вступаем на тонкий лёд, потому что никакой документально зафиксированной реакции Екатерины по этому поводу нет. Но поскольку выходило в то время немного, скорее всего, Екатерина была знакома с текстами: например, «Русских сказок», написанных Новиковым, где действовала некая девица, менявшая любовников как перчатки, причём любовников молодых, из чего следует, что она была уже не очень молода, и следует: какая-то девица, которая вместо того, чтобы заниматься домом и хозяйством, занималась тем, что писала всякие водевили, и прочие, эти самые, и тоже над этим автор посмеивался. Ну конечно, хотя матушка и не была сверхмнительна, насколько мы знаем, но тут не надо быть сверх-, тут достаточно быть просто мнительной. И очень может быть, что она приняла это на свой счёт. И, как говорится, затаила хамство. Хотя только из этого, безусловно, то, что произошло с Николаем Ивановичем, выводить ни в коем случае не надо. У нас для этого нет никаких оснований. А дальше Николай Иванович Новиков не сразу, не мальчиком, а уже, как говориться, мужем, приходит в масонство. Чрезвычайно в это время, и в России тоже, популярное занятие элиты. Что для масонов является смыслом их деятельности? Смыслом их деятельности является просвещение и народа, и элиты, и даже монарха. Масоны считают, что в этой деятельности не должно быть государственных границ. Они вообще не очень уважают государственные границы. Да, внутри масонства есть, как говорится, изводы, есть свои направления: есть масонство английского устава, есть масонство французского устава. Мы сегодня столкнёмся с тем, что русское масонство тяготело к шведскому уставу, а общались с прусскими, скажем, масонами и строили на этом определённые планы. Но дело в том, что в той же Франции могла быть ложа английского устава. То есть масоны границы – не просто не очень обращали на них внимание: я бы сказал, в каком-то смысле презирали. Пока в Европе был относительный мир – ну и бог бы с вами, но ближе к началу девяностых годов на это стали смотреть, причём не только в России, разумеется, на это стали смотреть значительно строже. Итак, просветительство, благотворительная деятельность, и, конечно, духовное самосовершенствование, самообразование, философские размышления и рассуждения. Ну и всё это, как мы знаем, об этом написаны не тома, а целые библиотеки этих самых томов, всё это замешано на сложной такой, ритуальной основе. На сложной организационной структуре, которая как раз в России только начнёт выстраиваться, когда Новиков начнёт принимать участие в масонской деятельности. Что, может быть, у кого-то вызывало, а сейчас уж точно у многих вызывает ощущение какой-то игры, какого-то ребячества. Но ведь почти каждый из нас в своё время в школе либо создавал, либо участвовал классе в пятом – какую-нибудь секретную организацию, куда входил узкий круг посвящённых, где были свои знаки, где были свои ранжиры, свои табели о рангах, и всё прочее, и всё прочее. Вот, дескать, взрослые дядьки, а играют в какие-то там мистические, даже можно сказать – оккультные вещи. Екатерина с её трезвым, достаточно холодным, прагматическим умом, видимо, относилась к этой стороне масонства очень иронически. О чём, в том числе, и писала сама лично как действующий сатирик. Вот, например, хотел бы вас познакомить с таким сочинением, которое почти наверняка принадлежит её перу – кое-какие сомнения остаются, но почти наверняка – которое было названо «Известие о начале противо-нелепого общества»: «Общество сие начало свое восприяло в то самое время, в которое общий рассудок в свет ввошел. Тайна оного открываема была весьма малому числу смертных, в возмездие их твердости, с каковою они к прямому рассуждению прилеплялися. Начальствующая ложа находится на горе истинны, лежащей к северу от горы шуток. Тамо она всегда была». Ну откровенный совершенно, как сейчас бы сказали – троллинг, довольно толстый. Но не только троллингом она занималась, но и вполне в серьёзных текстах, – ну, например, когда Екатерина поняла, что чистым троллингом, или, точнее, одним троллингом масонов не возьмёшь, они не очень на это обращают внимание, вот как она отреагировала: «Перечитав в печати и в рукописях все скучные нелепости, которыми занимаются масоны, я с отвращением убедилась, что как ни смейся над людьми, они не становятся от того ни образованнее, ни благоразумнее». Ну казалось бы, с одной стороны – да, отношение однозначное, а с другой стороны – почти охранная грамота. У нас же не Павел на престоле, так сказать, который что его левая пятка захотела, ему взбрыкнуло, он разогнал тех, кто ему просто несимпатичен. У нас матушка-императрица. У нас Фелица на престоле.
Опасения императрицы
Те, кто ей смешны, пусть даже они ей при этом ещё и немножко неприятны – ну, значит, тем более она не будет всерьёз их преследовать, травить. Ну, смешные люди. Ну, будет периодически какие-то шпильки в их адрес отпускать. Особенно в частной переписке, как вот здесь. Я же не государственный акт вам цитировал, а частную переписку. Но дело в том, что на определённом этапе довольно здорово меняется отношение Екатерины к масонству. Совершенно очевидно, что это произойдёт с связи с Великой французской революцией. Которую – если мы с вами начнём разбираться, мы вспомним, что Екатерина ведь Великую французскую революцию не сразу встретила в штыки. Поначалу вот это всё «fraternité, liberté, égalité» ей, воспитанной в традициях Просвещения, причём Просвещения в первую очередь французского, ей, корреспонденту Вольтера и других замечательных французов, энциклопедистов, и всё прочее, ей, обильно цитировавшей в начале своей деятельности Монтескьё в наказе той же…
…Уложенной комиссии, ей-то что? Ей кажется, что вот оно наконец, вот-вот-вот, вот как в Энциклопедии, к чему вела Энциклопедия, вот оно и реализуется. Но дальше пошло другое.
Дальше пошли революционные войны. Затем террор. Затем казнь Людовика. Затем его жены. Ужасная смерть дофина. И всё…
Ну это ещё смерть дофина она застала? По-моему, она умерла раньше.
Нет. Она умерла раньше, да. Дофина я приплёл.
Нет, ну там хватит 21 января девяносто третьего года. Казнь короля. И всё.
Конечно. И понятно, что её отношение как действующей императрицы ко всему этому изменилось. Но похоже, что её отношение к масонам вообще в России и к Новикову в частности начнёт меняться ещё при ancien régime, при старом порядке во Франции. И связано это было именно не столько с просветительской, а сколько с благотворительной деятельностью масонов. В восемьдесят седьмом году нечернозёмные районы России – по ним ударил голод. Не такой памятный, как, там, голод годуновского времени, трёхлетний, или не такой памятный, как будет голод конца XIX века, например, в царствование Александра III, но, тем не менее, тоже заметный, тоже огромная смертность: целые деревни вымирали. Государство приняло, или взяло, как тогда говорили, некоторые меры. Но эти меры, в общем, никакого серьёзного влияния на ситуацию не оказывали. А некоторые масоны, в том числе и Новиков, из личных средств, из средств, которые товарищи им подкинули, начали такую борьбу с голодом, что вот про Новикова, например, исследователи в серьёзных книжках пишут, что его деятельность в окрестностях его собственного имения (это юго-восточное Подмосковье, имение его располагается на полдороге из Домодедово в Воскресенск), что там около 100 деревень его благословляли, поминали и бога о его долголетии молили, потому что он их на свои средства спас от голодной смерти, израсходовав несколько десятков тысяч рублей.
А вот якобы матушку очень насторожило то, что некоторые вроде как дурачки – она их уже определила как несерьёзных дядь, – а они позволяют себе подменять государство и как-то играть на его, государства, поле более эффективно. Она же умная женщина, она не могла не понять, что её меры против голода оказались менее эффективны. И тем самым, начинают вроде как даже лучше этого самого государства и её, государыни, выглядеть. А сие, видимо, даже в глазах такой умной – говорю без иронии, конечно умной – женщины, как Екатерина II, было не вполне позволительно. Остановимся? Тем более что.
Да. Остановимся для того, чтобы сказать, что цигель-цигель, как говорили.
Да. Ай-лю-лю потом, да. А, вот, Михаил Светлов уже гудит. Дело в том, что первого сентября, как вы прекрасно помните, мы уже не сможем продавать книги тех, кого объявили и заклеймили иноагентами. И это относится и к журналу «Дилетант». С двадцать второго года у нас много, ну у нас осталось, но все номера придётся подвергать всевозможным обрезаниям и прочим пыткам. Так что если вы хотите купить вместе со статьями тех, кого называют инагентами, то пожалуйста, сделайте это до первого сентября. Много. Вот особенно – смотрю на хрущёвский выпуск, там очень много. У нас в Кеннеди очень много статей. Помимо обычных рубрик, например Дмитрия Быкова и «Моей истории» Виталия Дымарского. Так что вот. К тому же самому я вам предлагаю купить некупленную ещё, может быть, книгу, «Егор Гайдар». Её написали два замечательных человека, журналист и писатель Андрей Колесников и Борис Минаев. И эта книга в цикле «Жизнь замечательных людей» и «Молодой Гвардии». Но купить её будет весьма затруднительно, а нам продать её будет весьма затруднительно после первого сентября. Беспощадное правосудие, я не знаю, как оно называется, никого не жалеет. Так что вот моё послание, diletant.shop. Пожалуйста, посмотрите. Там ещё много всего есть хорошего. Ну вот.
Ну вот, а самое главное поле, на котором, собственно, судя по всему, и погорел наш Николай Иванович Новиков – это его, ну это главное дело его жизни, безусловно: это его книгоиздательская и книготорговая деятельность. Собственно, поэтому я и хотел продолжить после рекламы, вот после этих твоих слов, поскольку тут тоже параллели напрашиваются.
Новиков произвёл буквально переворот – и это не моё мнение, это мнение, вот я буду цитировать ближе к концу Василия Осиповича Ключевского, который говорит именно о перевороте, который совершил Николай Иванович в российском книгопечатании. Дело в том, что огромная часть, там, десятки процентов того, что было напечатано в XVIII веке, напечатано Новиковым. Примерно одна седьмая, да, того, что было напечатано – это Новиков. Покажите нам, Андрей, пожалуйста, обложку, ну, может быть, самого известного его труда – это «Вивлиофика». На это, кстати, даже Екатерина дала 2000 рублей – то есть в это время она ещё одобряла эту деятельность.
Новиков получил в аренду типографию Московского университета, и на протяжении нескольких лет, собственно говоря, был душой, сердцем, распорядителем и всем, и типография эта работала просто, что называется 24/7, как мы сегодня говорим, радуя читающую публику высокого качества литературой и иностранной, и переводной, и отечественной. Вот тут, судя по всему, и начались всякие неприятности, причём на Новикова, естественно, писали активисты – вот как сегодня, да, у нас сегодня есть православные активисты, z-активисты, ещё какие-то активисты…
НОДовцы, SERB, там, и так далее…
Ну да-да-да… Вот, и тогда были такие же активисты, которые писали, что вот, опять книжка вышла сомнительная, и так далее. Цензура находилась в это время в России в руках духовных, поэтому проверить, что они там печатают и вообще чем занят этот самый Николай Иванович, было поручено архиепископу Московскому Платону – человек не злой, не реакционный. Давайте вспомним, что он в своё время сделает очень много для того, чтобы смягчить преследование старообрядцев, например, за что ему отдельное спасибо. Платон честно реализовав порученное ему, сказал, что обнаружил книги трёх видов: обыкновенные, литературные, за которые, как говорится, спасибо. Вторую категорию видный деятель церкви определил так: «мистические, которых он не понимает». Согласитесь, честно признался.
А вот третью категорию, правда, маленькую, самую меньшую – это «сочинения, зловредные для веры». Ну, чтобы понимать масштаб: из четырёхсот шестидесяти изданий, которые обозрел митрополит Платон, только двадцать три относились к этой категории «зловредных для веры» и, соответственно, были запрещены. А что касается личности и вообще деятельности Николая Ивановича, то Платон написал: «Молю всещедрого бога, чтобы во всём мире были христиане таковы, каков Новиков».
Указ о запрещении книг
То есть дал ему самую, что называется, лестную характеристику. Но, тем не менее, летом 1787 года Екатерина, которая, в общем, не замечена была в особой религиозности и религиозной цензуре, подписала указ «О запрещении в продажу всех книг, до святости касающихся, кои не в Синодальной типографии печатаются». Правда, Сергей Александрович, это нам что-то напоминает? То, о чём вы совсем недавно говорили.
В книжных лавках Москвы был произведён обыск. Нашли триста тридцать книг, которые были по духовному, что называется, ведомству, но не им изданы – больше половины из них вышли из двух типографий Новикова: из университетской типографии и из типографии, которая принадлежала такому благотворительному обществу, как «Дружеское учёное общество», компания вот такая, которая просвещение ставила тоже одной из своих главных задач. Книги отобрали, то, что нашли – тиражи посжигали. К этому времени истекал срок договора между Московским университетом и Новиковым о аренде типографии. С самого верха пришло указание Московскому университету: не продлевать.
О чём Николая Ивановича… Ну что, так сказать, спор хозяйствующих субъектов, как говорится: арендодатель волен аренду не продлевать. Не прервали же? Не прервали, дождались истечения срока. Но вот в 1790 году московским главнокомандующим – так в Москве назывался губернатор в это время, потому что он был не столько главой городского хозяйства, сколько командующим войсками важнейшего центрального военного округа, который простирался аж до Смоленска, не надо думать, что это только Подмосковье – стал Александр Александрович Прозоровский. Давайте пробежим, проскочим, Андрей, два портрета – вот у нас там будет чёрно-белый, а за ним следующий цветной: военный в парике со звездой. Вот давайте мы его, пожалуйста, посмотрим. Совершенно верно, вот этот портрет – Александр Александрович Прозоровский. Военный, сделавший честную военную карьеру: капитаном начал Семилетнюю войну, полковником её закончил – да, всё как положено. Вот Потёмкин, когда узнал о назначении Прозоровского в Москву, он такую дал характеристику, её часто цитируют, она очень образная: «Ваше величество выдвинули из вашего арсенала самую старую пушку, которая будет непременно стрелять в вашу цель потому, что собственной не имеет. Только берегитесь, чтобы она не запятнала кровью в потомстве имя вашего величества».
Гениальный он всё-таки человек был.
Абсолютно, да. Вот каждый раз удивляешься и точности, и меткости, и дару предвидения, и тонкости анализа. Конечно, да, он фаворит, но насколько же он ярче, умнее…
Да, он по делу фаворит, совершенно верно.
Прозоровский взялся за дело энергично, но как-то поначалу развёл руками, не обнаружив ничего такого особенного. В Москву поехал человек поумнее, поискуснее, гораздо менее военный. В Москву поехал сам Александр Андреевич Безбородко.
Но уже, уже Никита Иванович Панин-то уже, волею божьей, помре, а именно Безбородко после него принял, по сути, руководство внешней политикой, ну, в той части, когда лично матушка, там, не брала, так сказать, вожжи в свои руки. Поехал человек тонкий, человек умный, человек политичный. Безбородко никакого криминала ни у Новикова, ни вокруг Новикова не обнаружил. И тем не менее в 1792 году, вскоре после этой ревизии, следуют аресты, арестовывают парочку молодых людей, которые съездили на масонские стипендии поучиться за границу и вернулись. Их допрашивают. Один, видимо, сразу сходит с ума, второй – через некоторое время. А дальше следует указ об аресте самого Новикова, который в это время находится в своём подмосковном имении, он плохо себя чувствует, он болен – и вот прислали эскадрон гусар, эти гусары вытащили его больного из постели, привезли арестованного в Москву. Перерыли там всё в имении, нашли, естественно, кое-какие не ликвидированные остатки тиражей вот тех неразрешённых книг – то, что может произойти с нашими изданиями после 1 сентября, о чём Сергей Бунтман с печалью в голосе и грустью в глазах вам напомнил, товарищи, наша аудитория. И началось следствие.
Ну что сказать? Значит, что стало каплей, которая переполнила чашу терпения императрицы? Здесь спорят. Спорят, кто-то говорит, что само возвращение из-за границы этих молодых людей – а в Европе-то уже 1792 год, уже совсем другие ветры веют. Обращают внимание на то, что 16 марта 1792 года на севере Европы произошло событие – в Стокгольме на балу, на бале-маскараде шведский король Густав III был убит, и хотя сегодня мы понимаем, что никакого отношения шведские масоны к этому событию не имели, но тогда прямо вот на каждом углу говорили о том, что вот шведские масоны… А почему? А потому, что хотя королём формально был провозглашён сын убитого, Густав…
Но он маленький совсем был, а фактически реальная власть в стране перешла к Карлу Зюдерманландскому, который был назначен регентом при малолетнем короле, а он действительно был верховным руководителем шведских масонов. Из чего был сделан однозначный вывод: Qui prodest – ищи того, кому выгодно. Раз главный масон стал фактическим правителем страны – вот они-то, тихушники, всё и устроили.
Вполне возможно, что стареющая Екатерина, которая очень в последние годы опасалась покушений – это известно – возможно, что она экстраполировала это на российскую ситуацию, и были даны указания поискать, а нет ли чего за нашими масонами такого, знаете ли, пулеотливного, что называется. Произвели обыски в книжных лавках и магазинах Новикова. Формальным поводом – то, что, как говорится, предъявили при аресте: в продаже появилась книжка, которая называлась «История об отцах и страдальцах Соловецких, неизвестно где напечатанная». То есть в книжке, в названии книжки прям в самом был вызов уже, да – а вы найдите. Ну, мы понимаем, что мы книжка недозволенная, а вы найдите. Заподозрили Новикова – сегодня исследователи точно знают, что никакого отношения к этой книжке он не имел, да, это совершенно другие, это староверческие, что называется, штучки, вот, но тем не менее – возможно, это и тогда было понятно, возможно, это просто повод: вот нужно было Новикова арестовать, нужно было к чему-то прицепиться, был произведён розыск, так сказать, в этом направлении. А дальше буквально через две недели после ареста – нет, через неделю, через неделю после ареста Новикова, который пока содержится в Москве под личным наблюдением Прозоровского – следует указ императрицы, в котором говорится: «Новиков осмелился печатать и торговать такими книгами, коих по указу нашему не только продавать, но и печатать запрещено», «Новиков и его товарищи завели больницу, аптеку, училище и, и печатание книг», – вот оно, да, задело, вот он, голод-то, да! – «не из человеколюбия, а для собственной корысти». Представляешь, какой цены бы не было матушке в нынешнем «Фейсбуке»! Вот сделает человек что-нибудь хорошее, и тут же приходят орды, которые начинают прилюдно тыкать пальцем и говорить – не, не, это он прикидывается, это он не потому, что он хороший, да, от это!
«Улавливая» – как формулировала, почему я говорю – цены бы ей не было, – «уловляя пронырством своим и ложною как бы набожностию слабодушных людей, корыстовались граблением их имений», – ну имеется в виду, конечно, не ограбление имений в смысле усадеб, а что на их имущество посягали, – «в чём он неоспоримыми доказательствами обличён быть может». Вот как матушка-то розыском руководит, она точно знает, в чём Новиков может быть обличён, хотя этого нет.
Ну это вообще-то манера самовластия – знать заранее, кто в чём виноват!
Конечно. И вот в этом указе (то, что я обещал, да) в этом указе говорится, что намерение императрицы, ну, какое, собственно, разрешение всё это дело должно в конечном итоге получить – предать Новикова, цитирую: «законному суждению, избрав надёжных вам людей, по окончании…». Суждение – в данном случае следствие имеется в виду.
«Во окончании же во всех судах того следствия и заключении должны они представить вам их ревизию. Вы же препровод`ите», – или препровóдите, наверно, – «на решение в Сенат». То есть полагалось, предполагалось поступить так, как будет поступлено к Радищеву: Радищева судила уголовная палата, приговорила к смертной казни, приговор передали на утверждение в Сенат, Сенат, так сказать, передал в Совет, а затем обе эти инстанции передали на утверждение императрице, она и распорядилась. Значит, видимо, с Новиковым должно было быть поступлено так же, но в процессе следствия, которое начал Прозоровский, но повёл его, видимо, так не аляписто, что решено было передать следствие – вместе с Новиковым, разумеется – в Петербург, к специалисту ну совершенно другого, так сказать, уровня, да: давайте посмотрим, Андрей, следующий за Прозоровским портрет, это будет канцлер Безбородко, которого мы пропустили, но вот он, так сказать, да, такой вальяжный, а вот дальше самый последний портрет, человека с тонким лицом, тонкими губами, и сам фон портрета такой, значит, мрачноватый. Вот это Безбородко сейчас у нас, а вот следующий за ним человек в парике, дайте нам его, пожалуйста: вот он. Потёмкин, всё тот же, встретив этого человека в коридорах, любил его спросить.
Ну как, всё душегубствуешь? Да, помаленьку.
Каково кнутобойничаешь, Степан Иванович?
Кнутобойничаешь, Степан Иванович, да. Помаленьку.
Помаленьку, ваша светлость, отвечал Шешковский.
Обвинения
Руководитель Тайной канцелярии. Мы не знаем точно, пытали ли Новикова, но, видимо, пытали. Это, наверно, не была дыба, это, наверно, не был кнут, но пытка же – она же разнообразно бывает, да? Иногда демонстрация орудий пытки, иногда демонстрация пытки другого человека – это тоже по сути, то есть не иногда, почему я говорю: иногда, это тоже пытка. Да, конечно, Екатерина сама рекомендовала всячески ограничить пытку и не разрешила, как мы помним, например, её в деле Салтычихи, например, там, в целом ряде других дел, но Шешковский – это тот следователь, которому передают не для того, чтобы всё шло по закону, это тот следователь, которому передают для того, чтобы знать подноготную. А для этого иногда нужно заглянуть под ногти, и Степан Иванович никогда не, так сказать, не обиновался, что называется, если чувствовал, что пора это сделать. И вот на следствии Шешковский будет, выражаясь современным языком, шить Новикову в первую очередь связь с заграницей. Дело в том, что действительно, русские масоны, в том числе московские масоны, в это время довольно активно имели связи с видным германским, прусским масоном, прусским государственным деятелем, министром юстиции и образования в период правления короля Фридриха Вильгельма II Иоганном Кристофом фон Вёльнером, и вот, собственно говоря, императрица лично написала следствию инструкцию, по этому поводу что следовало узнать: «дозволяет ли устав ордена иметь сношения с неприятельскими государствами почти явными? Какой ради причины входили мартинисты в переписку с Вёльнером? Зная, что Пруссия во время войны была против России, как общество столь многоумных людей могло осмелиться войти в переписки и пересылки с одним из министров прусских и получать от него наставления и руководство?.. Какое сделано употребление из предписаний, данных Вёльнером касательно великого князя?..» От он вылез-то где, да? Вот оно, главное, что явно совершенно заботит не только матушку, но и мать. Тем, кто подзабыл историю с взаимоотношениями Павла и Екатерины, я очень рекомендую перечитать Натана Яковлевича Эйдельмана, «Твой XVIII век»: там в красках повествуется, какие заговоры раскрывали с целью водружения Павла на трон и как Павлу приходилось каяться и заверять матушку, что он сам к этому безобразию никакого отношения не имеет, да, а она всё время была в подозрении, а мерзавец Пугачёв, изображая из себя императора Петра Фёдоровича, периодически при соратниках печаловался на всю публику.
Говорил – от беспокоюсь за сына нашего Павла.
Как бы она, жуткая баба, не извела наследника нашего. И Екатерина действительно проверяла, не тянутся ли ниточки к Павлу или от Павла, да, что ещё хуже. Пять пунктов – шесть, извините, пять – это я другое, другое вспомнил.
Это про другое. Шесть пунктов будут предъявлены Новикову. Первое – организация «тайных сборищ» со своими «храмами, престолами и жертвенниками». «Ужасные совершались там клятвы», – это пишет сама Екатерина, – «ужасные совершались там клятвы с целованием креста и Евангелия, которыми обязывались, и обманщики, обманутые вечной верностью и повинованию ордену Злато-розового креста».
Розенкрейцеры, да.
Розенкрейцеры, конечно, поэтому и с Пруссией – розенкрейцеры-то, они Пруссией сильны, да, а Пруссия, соответственно, ими. «Чтобы никому не открывать тайны ордена». Ну, то есть первое – это тайная организация с заграничными связями. Не, вот вторая – это заграничные связи, второй пункт: значит, подчинение московских масонов «чертогу Брауншвейгскому мимо законной и богом утверждённой, учреждённой власти». Третье – это «тайные переписки по масонской линии с принцем Гессен-Кассельским и министром Вёльнером». Ну, второй и третий пункт, по сути, про одно и то же. А вот четвёртый пункт – не случайно он в серёдке, да? Явно совершенно он туда спрятан, чтобы не бросаться в глаза, не первый и не последний. Всё те же московские масоны «употребляли разные способы хотя вообще к уловлению в свою секту известной по их бумагам особы». Павла Петровича постоянно, бедного, именно так и называли – известная особа. Мать его так любила, что даже не рисковала упоминать – ну, впрочем, действительно, как говорится: тише едешь, крепче спишь. «В сем уловлении, так и в упомянутой переписке Новиков сам признал себя преступником». Ну, я так понимаю, что он преступником себя не признал, а вот то, что масоны действительно строили определённые расчёты на Павла Петровича, на его покровительство – исходя из того, что взрослый уже дяденька, но играет в рыцарей, а мы же тоже рыцари, мы же розенкрейцеры.
Ну, он некоторое время, ну он некоторое время вообще был членом лож, одной из лож некоторое время.
Вот в этом Новиков, видимо, признался, совершенно не полагая…
Что это преступная деятельность. Но это он может не полагать, это он может не полагать, что это преступная деятельность, а матушка – она-то это: высоко сидит, далеко глядит, ей всё видно, да? Пятый пункт – это то, что обычно упоминают, когда говорят о судьбе Новикова: издание «непозволительных, развращённых, противных закону православному книг», заведение тайной типографии. Ну а шестой пункт – это вообще ерунда: насаждение в ордене масонских ритуалов, которые, с православной точки зрения, совершенно, так сказать, пародийны, непозволительны, смехотворны, там, и прочее, и прочее, и прочее.
Ну это так, это в быту нескромен, это примерно так немножко, да.
Это, это тверк на фоне храма Христа Спасителя, да.
Безусловно, нескромное. А вот дальше что-то происходит, и именно где-то в это время принимается решение никому ничего не передавать, никакой Сенат, никакую уголовную палату не задействовать, следствие закончено в начале июля, недели три императрица думает, а потом выдаёт именной указ: вот, собственно, и весь суд, что называется, да – в этом именном указе. «Впрочем, хотя Новиков и не открыл ещё сокровенных своих замыслов»… Опа, говорят некоторые исследователи, вот почему его не судили обычным порядком: он не признался ни в чём, поэтому, чтоб не устраивать комедию, понимая, что доказательств недостаточно – я думаю, что не в этом дело. Он потому ни в чём и не признался – Шешковскому-то! Шешковскому – что не надо было сильно признаваться, надо было бы – признался в том, что Петербург шведам продать планировал, да, на Радищева же это повесят, ну и, и тут тоже.
Приговор
Могли, конечно же, да? А вот, судя по всему, Шешковский действительно несколько лишнего раскопал в области надежд масонов на Павла Петровича, и императрица решила, что ах, раз так – это дело семейное, а раз дело семейное и касается членов императорского дома, тут ей самой сам бог велел во всём разобраться. «Но вышеупомянутые обнаруженные и собственно им признанные преступления столь важны, что по силе законов тягчайшей и нещадной подвергают его казни. Мы, однако ж, и в сем случае следуя сродному нам человеколюбию и оставляя ему время на принесение в своих злодейских, в своих злодействах покаяния, освободили его от оной и повелели запереть его на пятнадцать лет в Шлиссельбургскую крепость». Прозоровский, который, безусловно, одобрял суровый приговор, потом всё никак не мог взять в толк и даже в частной переписке кое-кому из приятелей жаловался – а что остальных-то московских масонов не посадили? У меня тут кубло целое: у меня тут Трубецкой, у меня тут Лопухин, у меня тут они так и, так и порскают, из дома невозможно, так сказать, выйти, на масона наступишь, они же его соучастники! Если его сурово наказали, чего их-то? Не понимал он, видимо, государева замысла не привлекать большого внимания. Вот тем нашим комментаторам, которые в начале говорили, что легко отделался: Семён Иванович Гамалея, человек, который будет жить в имении вместе с Новиковым последние много лет – последние много лет его жизни, оставит такое воспоминание. Павел освободил в первый же день своего царствования, на следующий день после смерти матери освободил Новикова, не одного Новикова, как мы знаем, да, и Радищева освободит, и Костюшко освободит.
Многих, да. Так вот что пишет Семён Иванович Гамалея, переводчик, поэт: «Он прибыл к нам 19 ноября поутру, дряхл, стар, согбен, в разодранном тулупе». Стар, дряхл – пятьдесят два года, Серёж!
Четыре года Шлиссельбурга – это очень и очень немало. Я обещал цитату из Василия Осиповича Ключевского под занавес о значении Николая Ивановича Новикова, у Ключевского есть прямо такое эссе историческое, которое называется «Воспоминания о Новикове и его времени»: «Люди, близкие к тому времени и к самому Новикову, утверждали, что он не распространил, а создал у нас любовь к наукам и охоту к чтению; что благодаря широкой организации сбыта и энергическому ведению дела новиковская книга стала проникать в самые отдалённые захолустья, и скоро не только европейская Россия, но и Сибирь начала читать. Если частный случай что-нибудь доказывает, я приведу библиографическую подробность из своего детства: в деревенской глуши, где нецерковная книга была большой редкостью, мне попались две изданные Новиковым поэмы – "Иосиф" Битобе и "Потерянный рай" Мильтона и вместе с альманахом Карамзина "Аглаей" были в числе первых книг, мною прочитанных». Вот так Николай Иванович за связи с заграницей, а особенно за надежды и упования на новое царствование, вот – для, для приближения которого он ничего не сделал, но сам факт.
Да, да. Но сам факт надежд и упований привёл к тому, что… Ну а поскольку всё при мне будет как при покойной бабушке, как известно, промямлил Александр при вступлении, восшествии на престол, то в его правление Новикову не разрешили ещё раз взять контракт на аренду университетской типографии, и он просто доживал частным лицом у себя в имении.
Ну да. Хорошо, что не отравился, как Радищев.
Да, испугавшись Завадовского. Всё, спасибо большое, это печальная история, ну что ж.
Ну мы и сами кое-что можем рассказать вообще-то. Спасибо!
Да. В следующий четверг нас не будет.
Я на недельку, перед началом учебного года на недельку детей свожу, значит, в отпуск, а с сентября мы опять заработаем, как хорошо смазанный механизм, надеемся.
Вот. Совершенно верно, это почти тост. Всего доброго, счастливо!
[1] Автор картины М. М. Зайцев.