Суд над Лео Франком, обвиненным в убийстве несовершеннолетней (США, 1913)
Не так, выпуск от 05.02.2026 г.
Приветствие
Добрый вечер! Сегодня мы с вами разбираем ещё одно дело, и я вот прочитал – оказывается, неужели у всех стран – вот, я приветствую Алексея Кузнецова.
Неужели у всех стран было своё дело Дрейфуса, дело Бейлиса – вот, неужели, вот, вот в Штатах это тоже было, оказывается?
Да, в Штатах это тоже было, и не одно, прямо скажем, и я сразу хочу сказать в качестве дисклеймера, что я с большим уважением отношусь к судебной системе Соединённых Штатов, и это во многих передачах звучало, но безупречных судебных систем, пока судят люди, видимо, быть не может, и системы дают сбои, причём сбои, извините за тавтологию, как в данном случае – абсолютно системные. Это действительно одно из тех дел – вот, к Дрейфусу, к Бейлису, я бы добавил мултанских вотяков из того, что мы делали.
Когда отвратительно сработала полиция и когда суд – я не могу сказать, что он отвратительно сработал, он работал в рамках своей процедуры, но вот эта процедура оказалась недостаточно гибкой для того, чтобы вынести справедливое решение, сегодня об этом можно говорить уже абсолютно прямо: то решение, которое было вынесено по делу Лео Франка, было неправомерным, но всё закончилось ещё хуже – ну, не будем забегать вперёд; эпиграф, как это бывает к некоторым нашим передачам. Эпиграф взят из книги человека, которого российские власти считают иностранным агентом – это давний, прекрасно знакомый большинству нашей аудитории сборник миниатюр Виктора Шендеровича «Изюм из булки»: «Дело было в Иерусалиме. Палестинцы опять взорвали автобус, десятки жертв… Мой приятель вернулся домой в соответствующем настроении. Двенадцатилетняя дочка сидела на диване и тихонько плакала. – Какие новости? – осторожно спросил отец. Дочка подняла от книги прекрасные печальные глаза и ответила: – Плохие новости, папа. Янки взяли Атланту… Она читала "Унесённых ветром"».
Убийство
Это важно для сегодняшнего – это не для красного словца, это очень важно для понимания смысла того, что будет твориться, потому что помимо всего прочего мы сейчас переносимся с вами в Атланту, столицу и крупнейший город штата Джорджия, в 1913 год, и вот эти настроения полвека уже как закончившейся войны – войны за сецессию, как её называют официально в Соединённых Штатах, войны Севера и Юга, как мы её называем, войны Союза и Конфедерации за право или отрицание права отдельных штатов на выход из состава США – воспоминания были свежи, и отношения во многом были сформированы этой войной, послевоенным устройством, планом реконструкции Юга со всеми его многочисленными несовершенствами, как тоже уже сегодня становится понятным. Покажите, Андрей, нам, пожалуйста, карту, для того чтобы было окончательно ясно, где всё это находится. Значит, при всём том, что это юго-восток Соединённых Штатов Америки географически, а вот культурно и политически Джорджия – это Юг, это Юг в квадрате, это Юг-Юг, не случайно взятие Атланты в ходе вот этой войны было одним из действительно принципиальных военных достижений Севера, удар был нанесён в самое сердце. И вот те стереотипы, которые бытуют в общественном мнении Юга в начале ХХ века – они определят многое, если не всё, в том, что будет происходить в деле Лео Франка. Покажите, Андрей, нам, пожалуйста, второе фото – вы видите большое промышленное предприятие: это Национальная карандашная компания.
Ну, она национальная не в том смысле, в котором мы привыкли, это просто, ну, громкое название, но она действительно один из крупнейших, если не крупнейший производитель карандашей в Соединённых Штатах. И вот в здании этой Национальной карандашной компании, в её подвале, глубоком достаточно подвале, как раз под производственными помещениями, происходит страшная трагедия. 27 апреля 1913 года, около трёх часов утра ночной обходчик, ночной сторож Ньют Ли – покажите, пожалуйста, Андрей, портрет чернокожего джентльмена, вот это Ньют Ли – значит, он, вот, накануне вечером заступил на свою ночную смену, как обычно, он по ночам исключительно дежурил, и у него существовал график, определённый график и маршрут, по которому он должен был обходить здание и расписываться в прикреплённых в разных пунктах листочках – ну вот мы с этой практикой знакомы, извините, по общественным туалетам: уборщица отмечает время, в которое она убиралась, и расписывается – ну а, соответственно, менеджеры следят за тем, чтобы она не пропускала, там, того ритма, который ей указан, вот у Ньюта Ли был такой вот график маршрута обхода. Подвал, как я понимаю, он не должен был часто посещать, потому что там не предполагалось ни людей, ни работающей техники, ничего особенного – но он должен был туда раз за ночь зайти, вот он зашёл. Причём зашёл он, судя по всему, даже не в порядке обхода, а зашёл он потому – это Юг, сегрегация, мужской туалет для чёрных это не то же самое, что мужской туалет для белых, и расположен он в отдалённых, так сказать, кварталах.
Закоулках здания. Вот он спустился в этот подвал – ему надо было в туалет, и когда он уже выходил из туалета, он увидел в тусклом подвальном свете тело молодой девушки. Покажите нам, пожалуйста, Андрей, её фотографию – ну, это не фотография, это уже из газетного объявления, значит, вот заголовок, те, кто читают по-английски, без труда разберут: «Девочка задушена, таинственно задушена». Значит, он сразу – он не стал осматривать тело, он грамотно поступил, он сразу позвонил в полицию, и когда явилась полиция и начала осматривать тело, уже при помощи достаточно мощных полицейских фонарей, он её узнал, то есть жертва была опознана практически сразу. Её звали Мэри Фэган, и она была в течение полутора лет работницей этой фабрики, ей было всего тринадцать лет, при этом она работала 55-часовую рабочую неделю шестидневную, то есть её рабочий день продолжался девять часов в день, шесть дней в неделю, тринадцатилетняя девочка.
Работа, правда, была не тяжёлая физически, но очень монотонная: значит, у неё был небольшой такой станочек, на котором она прикрепляла – вот у меня в руках классический простой карандаш – к ней поступал карандаш с металлическим вот этим вот ободочком, и она при помощи станочка вставляла в карандаш ластик.
Как ты думаешь, сколько ей платили в час за эту работу?
Десять центов. То есть она за свой…
За свой – в час! – она за свой рабочий день, девять часов, получала меньше доллара. Она была…
Я просто считаю в уме, сколько карандашей она областичить успела за это время.
Ну я не сомневаюсь, что она за, за час областичивала, там, под сотню, наверное, этих карандашей – ну, у неё, наверно, были какие-то маленькие перерывы, там, для того – для сего, надеюсь, что был обеденный минут сорок пять, но всё равно – это с ума можно сойти на такой работе! Ей, надо сказать, было не привыкать – она местная уроженка, она из Джорджии, её родители были фермерами, арендаторами, она посмертный ребёнок, отец умер за несколько недель до её рождения, значит, они жили в Атланте, потом уехали в родной город её матери, в Мариэтту, это более 200 километров на северо-запад от Атланты, но всё там же, в Джорджии. Она походила в школу, но закончила только начальную школу, а затем они вернулись в Атланту, и… Да! Нет! Перед тем, как они вернулись в Атланту, она там, в Мариэтте, она пошла работать на текстильную фабрику, то есть в десять лет она пошла работать – ну, правда, не на полный рабочий день, но тем не менее на текстильных фабриках того времени, там даже находиться – непростая задача: грохот, шум, вот эта вот пыль висит специфическая в воздухе при ткацком производстве.
А потом, в 1912 году, мама вышла замуж, и они переехали обратно в Атланту. И вот она сразу пошла работать на эту самую карандашную фабрику и проработала там около полутора лет. 21 апреля её и ещё некоторое количество работников, в том числе несовершеннолетних, уволили, потому что на фабрике как-то сократилось на время производство. Сказали: ну, потом вот производство опять расширится – были какие-то трудности с поставками сырья, и их временно уволили – она получила расчёт, но не получила всё, что ей причиталось. За фабрикой оставались ещё доллар двадцать. И вот через пять дней после увольнения, в субботу – по субботам производятся выплаты… Ну, точнее, в последний день рабочей недели производятся выплаты всяких там зарплат, всего прочего. Она пришла в первой половине дня, после завтрака: она позавтракала, значит, съела капусты, выпила чаю и с этим богатством в желудке отправилась на фабрику для того, чтобы управляющий выплатил ей, значит, её трудовые доллар двадцать. Её видели – видели, что она заходила в кабинет управляющего. А потом как-то её перестали видеть – да никто особенно внимания не обращал, там этих девчонок, мальчишек работало до чёрта, подростков. Вот её-то тело и было обнаружено в совершенно жутком виде ночью в подвале этой фабрики. Платье было задрано, нижнее бельё спущено на бёдра, она была вся в крови, лицо избито. Плюс ещё подвал – там жуткая пыль, всякие опилки, всё прочее… Она была настолько этим всем покрыта, что полицейские сказали: о, негритянка. Да нет, сказал ночной сторож, и этим, надо сказать, вызвал дополнительные подозрения: как это он сразу узнал, что она белая. А он очень просто узнал: он её узнал, он знал, что она белая.
Около неё в куче мусора были обнаружены две записки. Покажите нам, Андрей, пожалуйста, листки из блокнота. Ну, это одна из записок. Блокноты валялись тут же на складе: это был остаток недораспроданной партии, которую изготавливала эта фабрика – они не только карандаши делали, но и другую канцелярку, как мы скажем. Где, как вы видите, таким неустойчивым прыгающим почерком, с чудовищными орфографическими и довольно существенными грамматическими ошибками были написаны две довольно странные записки, адресующиеся к маме: вот кто читает, видите, там начинается со слова mom, – где описывается, как какой-то высокий чернокожий какие-то проделывал не очень понятные с ней манипуляции. Встретилось словосочетание «ночная ведьма» – «night witch». В общем, полный совершенный кошмар, ничего не понятно. Полицейские осмотрели место обнаружения тела и обнаружили, что коридор вот этого нижнего этажа – ну, подвала, точнее, – ну, это не подвал, это то, что называется basement, полуподвальный этаж.
Он имеет отдельный выход в переулок – выход этот грузовой, для транспорта. И он представляет собой такие отодвигающиеся ворота на роликах, но эти ворота изнутри взломаны. То есть замок остался на месте, но при помощи обнаруженного рядом – там же валялся обрезок трубы, – замок был надломан, и явно совершенно эти ворота открывались, и кто-то покинул через них помещение. На двери был кровавый отпечаток руки, но полиция не удосужилась его зафиксировать.
Вот. Нет, дактилоскопия была. Вопрос, принималось ли это в качестве доказательства. Прямого ответа на вопрос, с какого момента в судах штата Джорджия это стало приниматься как доказательство, я не нашёл. Но нашёл, что в 1911 году, за два года до описываемых событий, разбирая одно дело, Верховный суд штата Иллинойс впервые официально принял отпечаток пальцев как доказательство, и для судов штата Иллинойс это стало обязывающим прецедентом и довольно быстро распространилось на другие штаты. Возможно, в Джорджии этого прецедента ещё не было, но слушайте: суд судом, но для начала надо провести розыск. То, что отпечатки пальцев помогают определить преступника – это полиция в любом штате США уже знала. То есть дактилоскопия была если не в законе, то по крайней мере уже в почёте. Но они не сняли этот отпечаток, они много чего не сделали, надо сказать. Значит, ну, они арестовали этого самого сторожа Ли – он был высокий и чернокожий.
Подозреваемый
Всё равно у них пока ничего нет. И рано утром следующего дня – следующий день рабочий опять, понедельник, – они обратились к управляющему фабрикой. А дело это, ввиду его явной совершенно потенциальной резонансности, ну и вообще тяжести совершённого – несовершеннолетняя девочка, по-видимому, изнасилована, совершенно точно убита, – принял к своему производству окружной прокурор. Покажите, пожалуйста, нам, Андрей, окружного прокурора.
Его зовую Хью Дорси, и это человек, который стал мотором, локомотивом, вот, расследования конкретно в направлении обвинения Лео Франка. А Лео Франк – покажите, Андрей, пожалуйста, следующую фотографию, – молодой ещё, двадцатидевятилетний человек, вот он и был управляющим этой фабрики. Он из семьи такой, средней степени зажиточности – еврейской семьи. Сам он родился в США – он родился в Техасе, – но его родители иммигрировали из Германской Империи в Соединённые Штаты, из её восточных районов. Родился-то он в Техасе, но, когда ему было всего три месяца, семья переехала в штат Нью-Йорк, в город Нью-Йорк. Там он рос, там он ходил в школу, там он закончил престижный университет, входящий в Лигу плюща, где получил специальность инженера и некоторое время где-то там по этой специальности работал. Почему это важно: для жителей штата Джорджия он янки. Много будет говориться и много написано о том, что он еврей. Вот, насколько я могу судить, для штата Джорджия, да, еврей – безусловно недостаток, но больший недостаток, что он успешный янки. Он северный американец, он нью-йоркец – самый презренный, так сказать, вариант янки. За несколько лет до вот этого вот трагического происшествия его родственник, который входил в совет директоров вот этой Национальной карандашной компании, предложил его кандидатуру на должность управляющего. Его вызвали на собеседование вместе с другими кандидатами, он это собеседование удовлетворительно прошёл, его направили в Германию на девятимесячную стажировку на карандашное производство. Он прошёл эту стажировку, вернулся и приступил к своим обязанностям, и никаких нареканий на него в качестве управляющего в течение нескольких лет не было. Он женился на девушке из порядочной еврейской семьи, достаточно состоятельной. Он был избран, за несколько месяцев до вот этого происшествия, он был избран председателем регионального отделения известной еврейской организации Бней-Брит. При этом он человек абсолютно светский – ну, то есть соблюдает, конечно, какие-то традиции, но это вот не религиозная классическая такая еврейская семья. Они совершенно, так сказать, спокойно общаются с местным обществом, играют в бридж, играют в гольф, ведут такую совершенно соответствующую людям вот этого материального и должностного положения светскую жизнь. Полицейских он встретил нервно. Я вот хочу поинтересоваться: я вот управляющий фабрикой, и мне говорят, что – прямо с утра в понедельник, – что со мной хочет побеседовать полиция. Я должен прийти в благодушное настроение, что ли? А чёрт его знает, что там у меня с фабрикой.
Естественно, первое, что я буду предполагать – это какое-то не очень хорошее развитие ситуации. Его начали расспрашивать, когда он видел девочку, видел ли девочку. Он говорит: слушайте, я не помню, но у меня там вот в кабинете… А его дома допрашивали: полиция к нему явилась – онт ещё на работу не успел, значит, отправиться. Он говорит: у меня там вот книга выдачи, значит, зарплат, давайте проедем в офис – я там всё сверю, я, там, совершенно, вот, я многим сотрудникам выдавал в субботу зарплату, я не помню, была такая, не была, я вообще не помню, у нас работала такая или нет, у меня сотрудников, там, больше сотни. Но, тем не менее, потом, когда он станет главным подозреваемым, ему и вот эти волнения, и то, что он будет говорить, что он девочку не помнит – это ему, естественно, каждое лыко в строку.
Ну да. Честный человек не волнуется.
Честный человек не волнуется, честный человек помнит всех тринадцатилетних девочек, которым он два дня назад выдал зарплату, даже если их было много. И так далее, и так далее, и так далее. А тут ещё полиция начала опрашивать вообще всё, что шевелится. И некая дама, как я понимаю, полупочтенная, некая Нина Форнби, которая содержала – ну, это скромно называлось пансион, но все знали, что этот пансион – это на самом деле гостиничка с почасовой сдачей номеров, так сказать, в аренду, и гостиничка с совершенно определённой репутацией, куда направляются джентльмены для того, чтобы провести время так, как они хотели бы его провести. И вот она даст полиции показания, что, вот, он в субботу мне несколько раз звонил и всё говорил, что ему комната понадобится. Потом эти показания будут опровергнуты горничной, которая скажет: да вы что! Во-первых, мадам никогда не подходит к телефону, это моя обязанность, а во-вторых, в субботу у нас не было вообще ни одного звонка, я ручаюсь. Телефонного. Но эффект очень хорошо изученный. Как только дело попадает в газеты, и газеты начинают вокруг него танцы с бубнами, появляется немалое количество людей, которые совершенно точно видели вот то, чего не было. Из каких уж соображений – хотела она лично ему насолить, или она хотела, скорее всего, попасть на страницы газет, или, может, у неё просто с мозгами было не очень в порядке – это мы уже, наверное, никогда и не узнаем. Ну, коронерское расследование. Коронерское расследование, которое должно определить была ли смерть насильственной (ну да, естественно, была), и в принципе не обязано, но может назвать возможных подозреваемых. А дальше уже дело полиции, дальше уже дело суда. И коронерское расследование называет двух подозреваемых: Ньюта Ли, вот этого самого сторожа ночного, и называет Лео Франка. А что это он волновался-то утром в понедельник? Никто утром в понедельник не волнуется. Все чертыхаются, а он волнуется. А тем временем на арене появляется ещё один персонаж, вот этот персонаж абсолютно ключевой.
Свидетель
Покажите нам, пожалуйста, Андрей, ещё одного афроамериканского джентльмена. Зовут его Джим Конли. Он полиции известен, у него в прошлом были конфликты с законом, в том числе один закончившийся ненадолго пребыванием в тюрьме. Он известен как пьяница, как игрок. То есть обычное его состояние – он без гроша в кармане и крутится вокруг баров, вокруг каких-то там мест, где играют. Его любимая игра, его конёк – это игра в кости. Ну и так вообще себе у него репутация. Ну, с другой стороны, у него и должность не ахти какая – он уборщик. И вот этот самый Джим Конли, попав в сферу внимания правоохранительных органов, вдруг, даёт совершенно поразительные признательные показания. Записки, вот эти вот записки, найденные, якобы написанные от её имени.
Адресованные маме. Это он писал.
Потому что ему сказал мистер Франк.
Он будет менять показания даже чаще, чем Браммел менял перчатки в течение дня. Но в конечном итоге его версия выглядела примерно следующим образом: убийство произошло не в подвале, убийство произошло на втором этаже, там, где находится офис мистера Франка. Мистер Франк его встретил на улице, сказал – пойдём со мной, афроамериканец, будь здесь, сиди в подсобке недалеко от моего кабинета. Ко мне девушка должна прийти. Я когда крякну, ты встань и никого в мой кабинет не пускай, охраняй закрытую дверь. А когда я свистну, ты можешь быть свободен. Но только зайди ко мне, я тебе денежек дам и сигаретой угощу. Да, я извиняюсь, дело должно было происходить не в кабинете, а в одном из производственных помещений. Я так понимаю, небольшой такой цех. В документах называется металлическая комната, metal room. Ну там, видимо, какое-то оборудование стояло, судя по тому, что там будет фигурировать токарный станок. Вот, значит, охраняй, чтобы никто в это помещение со станком не зашёл. А потом, говорит, он мне свистит, я захожу, а она там лежит. А он объяснил, что она случайно упала, ударилась. А уже закончилась рабочая неделя, фабрика более или менее пустая. Мы выждали, пока все уйдут. Мы её отнесли вдвоём в подвал. Он мне продиктовал эти записки, велел бросить рядом с телом. Он мне велел сжечь труп – а надо сказать, что, действительно, в подвале было специальное устройство, по-английски incinerator, по-нашему не знаю, но это машина по уничтожению путём сжигания. Дело в том, что туда в подвал сбрасывались всякие производственные отходы: опилки, обломки грифелей, всё.
Печь. И всё это время от времени сжигалось. Вот, якобы он дал указания от трупа избавиться таким образом, пообещав за это 200 долларов. Совершенно фантастическая сумма.
Месячная зарплата самого управляющего фабрикой была 180. Правда, у него ещё были привилегированные акции, он получал часть дивидендов. Но прервёмся, наверное.
Да. Мы прервёмся. И я хочу предложить вам книгу об одном поразительном совершенно расследовании. Книгу о поисках. Это книга о поиске останков семьи Романовых. И человек, которые эти поиски осуществлял, в них участвовал, этот человек как раз там эту книгу и составил, и написал. Эту книгу написал Пётр Сарандинаки. Пётр Сарандинаки – участник 30-летних поисков останков царской семьи в Екатеринбурге. В общем-то везде, во всех местах, где были уничтожены Романовы. И до сих пор, например, великий князь Михаил Александрович, формально некоторые его считают последним императором российским, потому что в его пользу отрёкся Николай – его останки до сих пор не найдены. Это очень интересная, на мой взгляд, книга. И там будут и анализ ДНК, который приводился, и поиски, и как определяли, как идентифицировали эти останки царской семьи, убитой, расстрелянной, по-разному. Вот, вы найдёте, diletant.shop. Такая книга у нас появилась. Я надеюсь, что эта книга появилась у нас ненадолго, и что вы её скоро у нас купите. Вот, тоже расследование. Тоже поразительное дело. Есть люди, конечно, которые несмотря на всю науку, отрицают, что это останки царской семьи. Ну, ладно.
Ну там, насколько я понимаю, соображения не научные в этом отрицании.
В нашем с наукой тоже будет, прямо скажем, достаточно скверно. Экспертиз будет много, но легче от этого не станет. Ну и в результате большое жюри, которое должно решать вопрос о передаче дела в суд – оно решает передать в суд дело по обвинению Лео Франка в убийстве. А что касается Джима Конли, то здесь соглашение: поскольку для прокурора Дорси он star witness, ключевой свидетель, то Дорси ему в обмен на его показания дал обещание, что против него выдвинут незначительные обвинения в незначительном соучастии. Получит он годик-два за это, не больше, а если он не будет давать показания, то его случай расследуют как следует. Конли будет менять показания, его будут опровергать прямо по ходу – он тут же будет выдавать новую серию показаний. Надо сказать, что и семья Франка, и еврейские организации штата Джорджия – они, в свою очередь, нанимают видных адвокатов, делают всё для того, чтобы газеты высказывали не одну версию, а и вторую тоже.
Но, в конечном итоге, действительно большое жюри выдвигает против него обвинение в предумышленном убийстве, соединённом с изнасилованием, против уборщика отдельным делом, которое должно отдельно рассматриваться – обвинение в незначительном пособничестве, даже не в пособничестве, а в укрывательстве последствий убийства. Ну а дальше газеты творят что-то совершенно несусветное: газеты находят каких-то людей, печатают какие-то их показания, полиция этим пользуется напропалую, причём пользуется против Франка. Вот один пример: значит, по всем законам божеским, человеческим, логическим и так далее, поскольку в показаниях Франка и в показаниях уборщика есть неустранимые противоречия, между ними должна быть проведена очная ставка. Франк говорит: да, хорошо, но только сейчас нельзя – мой адвокат, он уехал по делам куда-то там в штат, и вот он вернётся – давайте проведём. Полиция тут же говорит: ага, вы, значит, от очной ставки отказываетесь, понятно. И тут же сливает эту информацию газетам, которые из этого делают конфетку, приводя прямо комментарии полицейских: ну что, ничто так очевидно не свидетельствует о том, что обвиняемый боится очной ставки, всячески от неё отговаривается. И в конечном итоге эта очная ставка проведена не будет: всё, дело сделано, она не нужна больше, ещё один компрометирующий материал вброшен.
Основная подготовка окружного прокурора к слушаниям заключалась в титанической работе, которую он вместе со своим хорошо знакомым адвокатом Уильямом Смитом, который был назначен защищать Джима Конли, провел, готовя Джима Конли к перекрёстному допросу. То есть ни одного, я так понимаю, ни одну служебную собаку так не дрессируют, как они вдвоём дрессировали, причём Смит играл роль адвоката Франка – соответственно, нападал. Они учили не отводить взгляд, смотреть на задающего вопросы, прямо смотреть в глаза членам жюри присяжных, как реагировать на замечания судьи, как там в какой ситуации что признавать… То есть и по содержанию, и по актёрской стороне этого дела он получил интенсивный тренинг.
Конечно, а моментально всё становится известно. Ну, я так сказал про сторону обвинения, но сторона защиты тоже газетами пользовалась напропалую, и совершенно очевидно, что большое количество свидетелей, которые будут показывать совершенно взаимоисключающие вещи – какая-то часть из них вдохновенно врёт, ну или вдохновенно заблуждается, а какая-то часть, конечно… И будут потом признания: ну да, а чё, заплатили же, хорошие деньги платили – вот я и сказал. Будут такие признания уже потом, когда уже всё закончится.
Суд
Ну, в общем, долго ли, коротко ли, отобрали присяжных. Покажите, пожалуйста, Андрей, фотографию джентльмена в галстуке, при галстуке. Позвольте вам представить судью Леонарда Роана, который опытный судья – он только в штате Джорджия полтора десятка лет работает, и до этого судьёй работал, – который будет рассматривать это дело. А дальше следующая фотография: вот 15 человек, это коллегия присяжных, 12 основных, трое запасных, поскольку судебный процесс – понятно, что займёт не одну неделю, поэтому три запасных присяжных. И защита и обвинение имели право отвода. И знаешь, вот интересно, кого отводили одни, кого отводили другие. Обвинение – там же, ну все фильмы видели, представляют себе, как процедура отбора присяжных происходит, да, задают вопросы кандидатам в присяжные – обвинение всем задавало один и тот же вопрос: как вы относитесь к смертной казни? И если человек говорил, что он относится неодобрительно или неоднозначно, его тут же отводили. То есть все вот эти джентльмены, в принципе, смертную казнь не отрицают. Ну, а что касается защиты, то было всего-навсего в изначальном, так сказать, наборе присяжных двое присяжных чернокожих – они их тут же отвели, даже не задавая вопросы. Сразу скажу: да, сторона обвинения использовала в том числе намёками, а газеты прямым текстом принадлежность Лео Франка к еврейскому народу, но и защита, выдвигая свои контраргументы, упирала на принадлежность Джима Конли к афроамериканской, скажем так, части населения США. Тут в этом смысле красавцы и те и другие, но не будем забывать, что в начале ХХ века на американском Юге стандарты были ну совсем другие. Вот, например, казалось бы – чернокожий Конли, судят на Юге, но обвинение выставляет его с положительной стороны. Как же они это обыграют? А очень просто!
Здесь уже полемика в чате по этому поводу хорошая.
Этот пришелец, вот этот белый. Да, он белый, но он пришелец, от с Севера, он богатый, он девочек эксплуатирует: он нанимает девочек по 10 центов в час на работу, да, на чёрт-те какую.
Да, он эксплуататор. Прокурор практически марксистом стал на время процесса. Ну уж по крайней мере Юджином Дебсом, лидером американской соцпартии. А вот этот джентльмен, тёмненький вот этот вот – это наш, джорджийский, я бы сказал, атлантский старый добрый негр.
Да, дядя Том наш.
Да, они среди нас живут и мало чем от нас отличаются, ежели они, конечно, добрые граждане. Ну, этот не очень добрый гражданин был, но он стремится.
Короче, вот эта линия: этот наш, а этот не наш – перевешивает вот эти вот расовые предрассудки, конечно, для американского Юга очень характерные. Разные акценты играют роль.
Ну и в конечном итоге – суд… Причём присяжные для такого дела отсовещались, можно сказать, стремительно. Для вынесения вердикта «виновен», который предполагает смертный приговор, нужно единогласие присяжных, поэтому они проводят у себя в совещательной комнате столько голосований, сколько нужно, пока либо получат единогласный вердикт, либо не получат и станет понятно, что уже не получат. Они получили единогласный вердикт за два с небольшим часа: всего два голосования. Первый раз проголосовали 11:1, – это всё утекло потом в прессу. Ну, потом ещё какое-то время потратили на убеждение одного, убедили одного, и 12:0, вперёд и с песней – виновен.
Апелляции
Адвокаты написали 13 апелляционных жалоб. Они нашли около 130 пунктов, а в штате Джорджия апелляция – это фактически кассация, то есть это рассмотрение дела не по существу, а по формальным основаниям: они нашли около 130 претензий к тому, как был проведён процесс. По сложившемуся в Джорджии порядку это сначала должен был выслушать тот судья, который слушал дело. Значит, судья Роан внимательно выслушал, говорит: джентльмены, я вас понимаю. Это дело, скажет он (он потом ещё одну важную вещь скажет незадолго до смерти), это дело – одно из самых сложных в моей карьере, и я прекрасно вижу, что здесь есть над чем посомневаться. Но, сказал он, я не могу сейчас принять вашу апелляцию, потому что решение «виновен» принимал не я, его приняли присяжные, а я не вижу причин, почему бы сомневаться в том, почему они его приняли в соответствии с законом, поэтому отвяньте. Апелляция пошла в Верховный суд штата Джорджия, на тот момент там было… неполный комплект, там было шесть судей, а может, там вообще в штате Джорджия в Верховном суде шесть судей тогда было, я не знаю. Шесть голосов: 4:2. Четыре за то, чтобы оставить приговор в силе, два выразили особое мнение. Плохо дело. Но адвокаты обращаются в Верховный суд США. Существует такая процедура (она существует в Великобритании и в Соединённых Штатах) habeas corpus, она не переводится, мы так и говорим habeas corpus.Это особая чрезвычайная процедура, которая начинается тогда, когда обвинённый человек заявляет, что он задержан и осуждён неправомерно, то есть это жалоба на отказ в справедливом суде.
Значит, они обращаются. Принимает, коммутирует жалобу Верховный суд США, но семью голосами против двух жалобу отклоняют. Право на… да, а в чём основная идея, почему не получился правый суд: адвокаты утверждали, что тот вой, та шумиха, которую пресса подняла, кстати, об адвокатах: покажите, Андрей, пожалуйста, следующего после жюри джентльмена в галстуке-бабочке – это вот адвокат Лютер Россер, который возглавлял целую команду защитников нашего героя. Ну и сразу следующую картинку, конечно, я не очень вовремя, но лучше поздно, чем никогда – это для жюри присяжных художник специально сделал схему здания в разрезе: показать путь транспортировки тела, более того, там в одном месте, поскольку разница в предыдущих и последующих показаниях Конли, значит, вот, как он мог с первого этажа на подвальный этаж тело перебрасывать, при помощи лифта или просунув, спустив по лестнице… и вот там в конце, значит, выход в переулок.
Вот. Но, тем не менее, Верховный… да, что кампания прессы, что давление зрительного зала, что публика, которая орала под окнами – ведь в окна чуть ли там не влезть пытались, что это всё создавало ситуацию, в которой невозможно было жюри принять взвешенное решение. Верховный суд отклоняет – 7:2. Дальше – последнее слово за губернатором. При губернаторе есть комиссия по помилованию, три человека. Комиссия по помилованию – 2:1 за исполнение смертной казни… И вот тогда, покажите, Андрей, пожалуйста, фотографию южного джентльмена в канотье с женой; канотье – на голове, жена – слева. Значит, это действующий на тот момент губернатор штата, Джон М. Слейтон. Ему оставалось всего несколько недель, он должен был уйти, его срок губернаторский заканчивался через три, по-моему, дня после назначенной даты казни. Юрист, до того как ушёл в политику, был владельцем юридической фирмы уважаемой. Популярный достаточно губернатор, рассчитывал, что через некоторое время после того, как, значит, его губернаторский срок закончится, он попробует избираться в Сенат от штата Джорджия. То есть ему нужны голоса штата, ему нужно, чтобы его популярность в штате сохранялась. Все инстанции пройдены, Верховный суд штата высказался за казнь, Верховный суд США высказался за казнь, комиссия по помилованию высказалась за казнь, и вот этот человек, ставя на карту всю свою политическую карьеру, принимает решение об отмене смертной казни.
Он лично изучил дело, он выехал на место происшествия и тщательно его осмотрел, он написал отчёт, более ста страниц, в котором он обосновал своё решение. Дело в том, что уже после того, как приговор был вынесен, начали всплывать новые доказательства, новые показания, и он сказал – да, для суда это неважно, суд, как бы, руководствуется тем, что на момент, так сказать, процесса есть, но я не хочу, чтобы меня всю жизнь мучила совесть и преследовала тень вот этого казнённого человека. Я заменяю ему смертную казнь пожизненным заключением. А в приватных разговорах он своим товарищам, которые задавали ему вопросы – а не сошёл ли ты, Джон М., с ума, он говорил – ребят, если бы не вот эти вот соображения, о которых вы говорите, я бы вообще его помиловал, я бы его освободил от отбывания наказания, у меня есть такое право как у губернатора, но вот именно исходя из них я ему смягчил наказание, но я не хочу, чтобы… Я уверен, что этот человек невиновен.
Более того, ты не поверишь, какие два человека однозначно высказались, причём в интервью газетам, не в каком-то там, не шёпотом в трактире, а публично – заявили о том, что они абсолютно убеждены в виновности Джима Конли. Судья, который рассматривал дело, он говорит – всё. Да, а Джим Конли получил год на другом процессе. И судья сказал: решали-то присяжные, но я вообще абсолютно убеждён, что это он убийца, потому что весь приговор по сути основывается на его оговоре. Но самое удивительное, что бывший адвокат, Уильям Смит, сказал: да я знаю, что он убил, мой подзащитный. Ему это больше повредить не может, никто не может быть осуждён дважды за одно и то же дело – всё, он свой год отсидел, на свободу с чистой совестью. Но я знаю, что он убил: потому-то, потому-то, потому-то и потому-то. Я его защищал, как адвокат я обязан был это делать, но теперь во мне победил христианин, и как христианин я не хочу, чтобы пострадал невиновный. Лео Франк был очень оптимистично настроен. Кому-то из сокамерников он сказал (а там, я видел фотографию, но у нас очень много сегодня фотографий, поэтому я уж не стал перегружать, но представьте себе: тюремная камера – это барак, там коек 20 в общем помещении, то есть сокамерников у него там много), я очень надеюсь, что в ближайшее время я вас покину, ребята. Спасибо, с вами было хорошо. Кому там надо что на волю передать – вы, пожалуйста, пишите письма, и так далее. На него напал один из сокамерников, пытался ему горло перерезать – почти получилось, но, к счастью, вовремя вмешалась тюремная охрана, а один из тех, кто в этой общей камере отбывал, бывший врач, немедленно оказал медицинскую помощь, поэтому Франко спасли. Когда этого спросили: дурында, ты зачем ему горло-то резал? – А я хотел спасти честь всех нас, здешних сидельцев. Потому что он, сидя с нами, позорит тюрьму. Во как, у джентльменов удачи какие кодексы.
Да, это джентльмены неудачи в основном.
Ну, джентльмены неудачи. Всё равно – кодексы.
Финал
Ну а дальше. 16 августа 1915 года – потому что прошло два года пока все эти суды-пересуды, кассации-перекассации, губернаторские решения – группа из 25 мужчин, проделав неблизкий путь, они прибыли из Мариэтты, там вот, где мама родилась, и девочка с мамой долго жила. Группа состояла из местной элиты: там бывший судья, там недавний шериф, там бывший губернатор штата. Представляешь себе, какие силы? Они прибыли к тюрьме, ворвались, заковали в наручники начальника тюрьмы, нейтрализовали дежурных охранников, схватили, выволокли Франка, погрузили его в машину. Двести с лишним километров по плохой дороге. Привезли в Мариэтту: ну, признавайся перед смертью. Он так убедительно продолжал отрицать свою причастность к этому преступлению, что в группе наметился раскол, и некоторые сказали: слушайте, ну, похоже, парень действительно не при делах, давайте-ка его в тюрьму вернём. На что остальные сказали: ага, и там останемся. Ты чё? Ну, в общем, группа активистов, отделившаяся от остальной группы, быстренько смастерила петлю и повесила его на близлежащем дубе. Классический суд Линча.
В 1983 году некто Алонзо Манн, восьмидесяти двух лет, то есть в год убийства ему было двенадцать, и он тоже работал на этой фабрике, признался в суде под присягой, что он видел, как Джим Конли несёт, волочёт тело. Он где-то что-то шарился в этом подвале. Он видел, как тот волок тело девочки. Но, когда он дома поделился с мамой, мама сказала: ни в коем случае, нас всех убьют – и он молчал всю жизнь. Но, задумавшись, как многие пожилые люди, о том, что скоро ему предстоит встреча иного порядка, он решил облегчить душу. В 1986 году суд штата Джорджия признал Лео Франка невиновным. Покажите, пожалуйста, Андрей, последнее фото. Сейчас на месте его казни небольшой мемориальный камень, который гласит следующее: с уважением к памяти тех тысяч американцев, кто стали жертвами суда Линча и кто стали жертвами ненависти, предубеждения и пренебрежения законом. Потому что по статистике только в штате Джорджия за время действия суда Линча, после окончания Гражданской войны и до середины XX века, было линчёвано несколько сотен человек.
Слушай, а им ничего не было? Этим ребятам?
Нет. Нет. Уважаемые люди. И народ штата, видимо, в большинстве своём поддерживал это не совсем правовое, но такое понятное решение. Мы вынуждены сегодня чуть раньше закончить, потому что я должен за три минуты переместиться по коридору редакции «Новой газеты» и в 19:00 оттенять красоту и мужественность Антона Ореха в стриме на сайте «Но.Медиа из России».
Спасибо чату, он был замечателен сегодня и включен в действия полностью. Спасибо, всего вам бодрого. И до встречи в следующий четверг.
В следующий четверг будет очень интересное дело. Ничего не планируйте.
Без спойлеров. Без спойлеров. Но будьте все здесь. Всё, до свидания.