Суд над Констанс Кент, обвинённой в убийстве трехлетнего братика (Великобритания, 1865 год)
Приветствие
Добрый вечер! Очередное у нас преступление, и опять кровавости всякие у нас будут. В прошлый раз не было у нас «Не така» – ну, тому виною разные обстоятельства.
Да, это мои, мои всякие личные обстоятельства.
И в порядке, в порядке извинения я хотел бы в качестве бонуса к сегодняшней передаче возродить нашу старую эховскую традицию, когда перед передачей была ещё маленькая передачка, ну вот в последнее время, например, у нас были «Ордена», как, наверное, помнят, так сказать, ветераны движения.
А вот сейчас, с вашего разрешения, «Британские старости» – о чём писали британские газеты в мае 1860 года. «В Шордитче, в восточном районе Лондона, некий трубоукладчик перерезал горло своей сожительнице, да так, что, если верить газете End New Register, голова почти отделилась от тела. Судя по всему, смерть наступила почти мгновенно. Женщина не сопротивлялась и не кричала». «В Сандауне, графство Isle of Wight, сержант королевской артиллерии Уильям Уитворт зарезал жену и шестерых детей, вонзив бритву так глубоко, что стал виден позвоночник». «Один портной француз, снимавший квартиру над кондитерской на Оксфорд-Стрит в Лондоне, отпилил жене голову, а затем пошёл в Гайд-парк и застрелился. Его брат, писали газеты, заявил, что он часто захаживал в музей доктора Канна, где изучал строение шеи и горла, проявляя особый интерес к положению яремной вены». Ну, к сожалению, газеты не уточняют, какой именно, потому что яремных вен три пары – ну, неважно. В любом случае чувствуется, что викториан…
Викторианская эпоха… Что такое, я пропал?
Ага, ну… Да, вот теперь для разнообразия пропал Сергей Бунтман. Викторианская эпоха не, не оставляла читателей газет – а их в это время огромное количество, в шестидесятом году в Великобритании семьсот газет, а через пять лет их будет уже около тысячи. Так вот, не оставляла читателей газет без интересных всяких вот сообщений. Ну а сейчас…
Ужасно англосаксы, англосаксы, конечно, жили, потому что мы-то готовили освобождение крестьян! И реформы, другие реформы.
Да, свойственные нашему образу жизни.
Конечно, уже в это время комитет, главный комитет по крестьянскому делу вовсю, так сказать, а у них вот… Вот о том, что у них в это время, мы как раз сейчас и поговорим. Кстати говоря, хочу заметить про англосаксов – в Америке происходят всякие избирательные события, прямым следствием которых в самое ближайшее время будет самая кровопролитная война в истории Соединённых Штатов[1].
Место и время действия
Тоже шестидесятый год, да? Вот, так что всё в порядке, а у – вот, значит, сейчас, как обычно, мы начнём с того, что привяжемся к местности. Андрей, дайте нам, пожалуйста, первую картинку.
Место действия нашей сегодняшней передачи – маленькая… ну то есть как, нет, не маленькая, нормальная такая деревушка, которая называется Rode, и расположена она прямо на границе двух графств: на севере Уилтшир, на юге – Сомерсетшир. Настолько, что граница разрезает эту деревню практически на две части: часть деревни, господский дом и церковь находятся в северной части, в Уилтшире, а основная часть домов жителей деревни находится в Сомерсетшире. Значит, вот описание деревни: «Деревня имела весьма живописный вид, дома были построены из известняка или из плоских плит песчаника с квадратными окнами посередине. Имелось тут по меньшей мере четыре паба: "Красный лев", "У Джорджа", "Скрещённые ключи" и "Колокол" – пивоварня, две англиканские церкви, баптистская часовня, школа, почта. Жили в деревне пекари, кондитеры, мясники, кузнецы, портные, сапожники, шорники». То есть, обратите внимание, население деревни – это в основном ремесленники, а не фермеры, да, фермеры, фермы расположены, видимо, так сказать, по окрестностям. «В пяти милях на северо-восток находился Троубридж, на том же расстоянии, только на юго-западе – Фрум с его шерстопрядильными фабриками», это два городка. В Троубридж – он сегодня у нас будет мелькать в передаче – в Троубридж находятся силы местной полиции, поэтому вот именно туда поначалу и придётся обращаться пострадавшей стороне. Значит, вот в той части деревни, которая расположена на севере, в Уилтшире, находится дом. Сейчас Андрей нам его покажет, это вторая наша картинка.
Достаточно зажиточный дом, я бы сказал, что это даже не средний класс, а вот верхняя часть среднего класса.
Да, значит, в доме есть, как принято у англичан, ground floor[2] и…
Немножко на школу похож с этого…
В другом ракурсе, там, я видел его с другой стороны – там пристроена какая-то такая полукруглая, вроде такого большого эркера, выдающаяся часть, хотя, в принципе, и это можно принять за спортивный зал в школе.
Семья Кент
Ну вот такой богатый дом, с крепкими, что называется, засовами. Значит, два жилых этажа: как у англичан принято нумеровать, first floor – second floor, да? А вот внизу ground floor, это всякие подсобные помещения, это, значит, кухня, естественно, там службы всякие, столовая… Жилые – два верхних этажа. В доме в ночь, в которую, собственно, будут происходить вот эти вот трагические события, в ночь в доме ночевало двенадцать человек. Три человека – это прислуга: кухарка, горничная и няня, все три – молодые женщины, им всем трём слегка за двадцать, у всех трёх хорошая репутация, все трое люди неслучайные, так сказать, не у первых работодателей работающие, с отличными рекомендациями, вот такая весьма респектабельная, значит, прислуга. А всё остальное, девять человек – это семья, семья Кент. Глава семьи – Сэмюэл Кент, немолодой уже по тем временам человек, ему за пятьдесят, у него хорошая казённая должность: он фабричный инспектор. То есть он служащий министерства внутренних дел, Home office, и он за целым регионом наблюдает, чтобы там соблюдалось рабочее законодательство.
Надо сказать, что после первой половины XIX века, после чартистского движения, парламент, правительство Её Величества озаботились рабочим вопросом и были определённые сделаны, скажем так, по этому поводу законодательные инициативы предприняты, о запрете, там, детского труда в определённых условиях, об ограничении женского труда, там, о штрафах, об условиях. Вот, соответственно, мистер Кент – его задача, значит, следить за соблюдением всех этих условий и в случае чего накручивать хвоста, значит, фабрикантам, там, другим, так сказать, ответственным, быть посредником в случае, если вот назревает конфликт между рабочими и владельцами фабрики. Фабрик в районе много: как уже было сказано, в основном это ткацкие предприятия. Значит, с ним проживает его вторая жена. Первая его жена скончалась семь лет назад. От первого брака у него четыре ребёнка, и все они живут в этом доме. Значит, две старшие дочери – это уже взрослые женщины, им обеим под тридцать. Это такие классические персонажи викторианского романа: что детективного, что сентиментального, какого угодно. Две старые девы, называя это в терминологии того времени, в общем, уже, видимо, особенно не надеющиеся выйти замуж. Им действительно сильно к тридцати – одной, по-моему, двадцать девять, другой, по-моему, двадцать семь.
Они достаточно замкнутые, нигде кроме церкви особенно не бывают, мало с кем общаются, в основном замкнуты друг на друга настолько, что, хотя они старшие среди детей, они предпочитают занимать одну спальню вместе. Дальше идёт третья дочь, ей шестнадцать лет, её зовут Констанция – ну, Constance, но я буду на, на русский лад уж её называть.
Главная наша сегодня героиня, и на год её моложе пятнадцатилетний единственный мальчик от первого брака по имени Уильям, Уильям Кент. А дальше через определённый промежуток, потому что был траур, потом, значит, мистер Кент женился на своей второй жене, она, кстати, была няней – нет, не няней, вру, гувернанткой детей от первого брака, то есть она не со стороны, она, так сказать, из дома, что называется.
Это тоже всё потом, тоже всё потом…
Конечно! Будет, разумеется, обсасываться и всячески обсуждаться. Вот, дальше, значит, несколько лет перерыв, дальше пошли дети от второго брака, среди которых есть мальчик – вот он нам сегодня, собственно, особенно нужен, которого зовут Фрэнсис Севилл, но как-то его больше вот зовут Севилл Кент, то есть, видимо, второе имя чаще использовалось, чем первое. Ему в момент описываемых событий вот-вот должно исполниться четыре года. Но, как вы понимаете, так и не исполнится.
Рано утром следующего дня няня Элизабет Гаф, которая ночевала в комнате вместе с этим самым маленьким мальчиком, – прямо напротив, через крошечный коридорчик, напротив спальня хозяев, – значит, она просыпается где-то в шестом часу утра и видит, что мальчика в кроватке нет. Ну, она посмотрела: никаких следов, ничего, достаточно аккуратно откинута простыня на кроватке. То есть нет никакого ощущения, что он убрёл куда-то или что там случилось что-то. Она посмотрела, посмотрела вокруг: никаких следов, ничего, ни разбросанной одежды, никаких следов беспорядка. И она решила, что у неё-то, у молодой здоровой женщины, напрыгавшейся за предыдущий день, у неё-то сон здоровый и крепкий, возможно, мальчик чего-то там закряхтел во сне, заплакал или просто проснулся, стал как-то там теребонькать, да? А у миссис Кент в это время сон был очень чуткий, потому что миссис Кент находилась на очередном… то есть скажем так, аккуратно: на восьмом месяце очередной беременности. И у девушки в глазах сложилась непротиворечивая картина: ребенок там как-то завозился-захныкал, она, видимо, сама не проснулась, не услышала, а миссис Кент из приоткрытой двери своей спальни это дело услышала, по причине своего плохого сна, встала и забрала ребенка к себе, чтобы он, значит, не плакал. А поскольку дверь в хозяйскую спальню теперь закрыта – ну вот, видимо, она и закрыла, значит, и они там благополучно спят. И в результате, успокоив себя вот этой версией, няня пошла по своим делам – у неё в доме были обязанности, не только связанные вот с этим конкретным ребенком.
Когда просыпаются хозяева и миссис Кент появляется из спальни, няня говорит: ну как там мальчик? И вот тут-то и выясняется очень неприятная новость, что никакого мальчика она ночью не забирала и вообще его не видела, и всю ночь достаточно спокойно спала. И мальчика начинают искать по всему дому и по всему, надо сказать, большому довольно… по большой усадьбе, потому что помимо дома, который мы видели на картинке, там куча хозяйственных построек: там конюшни, там какие-то амбары, там сад, там, значит… ну, в общем, черта лысого… Это на самом деле большое такое, достаточно серьёзное поместье. Не Баскервиль-холл, но, в общем, сопоставимое по размеру.
Привлекают всяких местных людей. Там приходят какие-то подёнщики работать, садовник приходит, который время от времени в саду работает. Их всех тоже напрягают. А сам мистер Кент, предчувствуя, что дело плохо, значит, обращается сначала к местному констеблю… Помните, четыре где-то месяца назад у нас была передача про серию убийств на Рэдклифском шоссе в Лондоне?
Когда моряк там подозревался в убийстве двух семей[3]. И вот там я рассказывал, что англичане же очень сопротивлялись введению регулярной полиции. Им казалось, что это будет ограничивать их, так сказать, личные права, свободы и неприкосновенности. Поэтому долгое время полицейские обязанности выполняли преимущественно выборные люди. Вот эти local constables – это люди, добропорядочные, известные, уважаемые, которых выбирали на год, и они не столько за какие-то деньги, – ну им там платили что-то от общины, но немного совсем, – сколько в основном за почёт. Вот они занимались там выполнением обязанностей, как мы сейчас сказали бы – участкового полицейского.
Да, пожалуйста! Этот как у шерифа в Америке, это его дело. Вот если он добьётся, что ему финансируют помощников, то может нанять несколько помощников, ты, главное, убеди руководство общины, что криминогенная обстановка такова, что нужно ещё несколько добропорядочных крепких парней нанять. Вот шестидесятые годы – это переходное время. Местные констебли ещё есть, но уже есть регулярная полиция. Но регулярная полиция далеко – в пяти милях, то есть в восьми километрах. А местный констебль – вот он, в деревне. Значит, вот этого местного констебля привлекают, он приходит, начинает с задумчивым видом там ковыряться, какой-то след под окном находит, начинает его там измерять, и так далее.
Убийство
А тем временем мистер Кент садится в экипаж и мчится в ближайший городок, где находится полицейский участок, где есть суперинтендант, мистер Фоули, которому придётся сыграть в этом деле определённую роль. А тем временем два орла из числа вот этих самых подсобных подённых рабочих обнаруживают страшную вещь. Они в углу двора этого самого поместья – там находится туалет типа сортир, позволю себе цитату. Абсолютно классический такой вот деревянный домик-будочка, это туалет для прислуги и вот этих приходящих садовников. Господа им, естественно, никогда не пользуются. У господ есть специальная выделенная комната в доме. И вот они заходят в этот самый туалет, обнаруживают на полу пятно крови.
Берут какой-то там фонарь, или свечу, что-то какой-то источник света, начинают светить в эту выгребную яму, видят, что там что-то находится, вооружаются каким-то крюком-багром, ну, в общем, рано или поздно они извлекают трупик – тело мальчика. Значит, причём довольно быстро местный доктор установит, что мальчика вот такое ощущение, что убили несколько раз.
Так сказать, события ужимаю несколько: там потом будет проведена… проведён осмотр более квалифицированным врачом. В общем, похоже, что мальчика сначала придушили, видимо, не до смерти, потом ему, трудно сказать – в какой последовательности, перерезали горло, так что голова не пойми на чём держалась, ударили ножом – проникающее ранение в грудь. И в конце утопили вот в этом самом нужнике, но вот туда он попал, видимо, уже мёртвым.
Мода какая-то была вообще на отрезание, перерезание?..
Ну вот я же не случайно привёл, да, это вот…
Вот какой-то такой вот уровень викторианского зверства. Сразу хочу сказать: что значит «викторианский» в названии нашей передачи? У нас не одна передача была в ранге «чисто английское убийство». Я даже как-то некоторое время назад, пересматривая одну старую передачу совершенно из другой оперы, из советского времени, встретил рассерженный комментарий, что всё хорошо, но мы сюда приходим ради английских убийств.
Мне строго сказали… Видите, я сразу послушался, я, так сказать, тут же исполняю. Если мне чётко указание дано, я его сразу исполняю. Так вот, значит, чисто викторианское убийство – это разновидность чисто английского убийства. То есть это сельская местность, это местные сквайры, это подёнщики-рабочие, это прислуга. Убийца, естественно, дворецкий – это всем понятно, да. Но помимо этого присутствуют ещё черты викторианской эпохи с её – читайте «Женщину английского лейтенанта», в другом переводе «Любовницу английского лейтенанта» …французского, конечно, ерунду сказал.
Французского, Джон Фаулз, да. Французского лейтенанта. Значит, с её фасадом в виде такой, очень буржуазной, очень религиозной, очень такой вот, благопристойной…
Да. Причём поджатые губы и по поводу образа жизни, морали, религии. А ещё одна сторона, в которую поджаты губы, – это абсолютно чёткое классовое расслоение. Поэтому вот этот туалет для прислуги – это просто вот символ, да. Кесарю – кесарево, слесарю – слесарево. И, кроме того, викторианское убийство – это очень часто вот именно такой необычный уровень зверства. Мальчика не просто убили, – что ему там, четырёх лет нет, удушения бы хватило, да, – его вот всеми возможными способами. Только что повешенье не вошло, и то – удушение, в общем, в какой-то степени тоже может, тоже считаться.
Ну и начинаются, естественно, розыски. Ну и какие варианты? Либо кто-то посторонний, вообще посторонний, не имеющий к семье никакого отношения. Надо сказать, что дом для этого предоставляет определённые возможности. Ну, в принципе, там не пятиметровый забор, да, поэтому забраться на территорию поместья можно. А в доме огромное количество всяких вспомогательных помещений. Ну вот я процитирую местную газету Somerset and Wills Journal: «Ни в одном из известных нам домов, имеющих девятнадцать комнат, не встречалось столько возможностей для укрытия, как здесь. В погреб, разделённый на шесть больших и поменьше отделений, ведут две двери, кроме того, надо спуститься по нескольким ступеням. Посреди лестницы в глубине дома громоздится просторный пустой буфет. В незанятой спальне в гостиной имеется незастеленная кровать с балдахином, на этом же этаже, прямо напротив друг друга, две комнатки, в них сложены дрова. Этажом выше ещё одна свободная спальня, также с кроватью. Дальше две комнатки, одна почти пустая, в другой сложены дорожные саквояжи миссис Кент. Большой комод, способный укрыть дюжину человек». Ну, я думаю, что насчёт дюжины – это лёгкое преувеличение автора, да? Но, видимо, один-два туда помещались.
Начало расследования
Значит, это первая версия, тем более что отпечаток ботинка, который обнаружил местный пинкертон, он такой, сорок пятого размера – наводит на мысль о человеке достаточно большого роста и мужского пола. Вторая версия – что это прислуга. Убийца – дворецкий, это всем известно…
Ну да, и что она врала, да? Вот эта вот няня, да.
Конечно, ну шутишь, ну у неё на лбу написано – молодая и незамужняя, конечно, она сосуд греха. Ну а третья версия самая неприятная: что это дело семейное, как говорится – cosa nostra[4]. Но вот эту версию местная полиция ужасно не хочет рассматривать. Поэтому сосредотачивается на первых двух. Поскольку никаких следов никакого постороннего шатания вокруг поместья, никаких подозрительных людей, вообще никаких чужих вокруг не видно, то довольно быстро свет клином в исполнении суперинтенданта Фоули сходится на няне, Элизабет Гаф. Тем более что она путается в показаниях – ну, правда, в показаниях она путается по совершенно ерундовым поводам. Например, рядом с трупом мальчика обнаружено детское одеяльце, в котором явно совершенно его принесли в этот злосчастный туалет. А вы видели, когда утром проснулись, вы видели одеяльце на, на кровати? – Да вроде видела. Ой, нет, или не видела?
Нут, ну это ерунда, ну это так, это совершеннейшая ерунда.
Полшестого утра: она вообще очнулась, можно сказать, после ночного сна.
И посмотрела, что… Было там одеяло? Она видит, что ребёнка нет, это она заметила. Было там одеяльце, не было там одеяльца... Но, тем не менее, её взяли и арестовали. Но надо сказать, что помимо суперинтенданта Фоули в округе была ещё кое-какая власть, и эту власть представляли собой мировые судьи, магистраты, которым положено, значит, выслушать результаты коронерского расследования и как-то принимать меры. Потому что коронерское расследование посидело, почесало коллективную тыкву: напомню, мы уже много раз рассказывали, что такое коронерский инквест, да? Значит, это жюри, обычно шесть-семь-восемь человек, не двенадцать, из местных добропорядочных людей. Коронер совершенно необязательно имел хоть какое-то медицинское образование, – сейчас, конечно, обязательно имеет его, – и вот они выслушивают свидетелей. Их задача – не установить преступника. Это может произойти, это может случиться прямо во время инквеста, но они всё равно тогда будут это передавать, конечно, в настоящий суд. Их задача – определить, насильственное преступление или не насильственное. Ну, здесь, в общем, с этим вопросом всё было довольно просто.
Никаких, никаких вопросов. «На самоубийство не похоже», – как в первой серии «Улицы разбитых фонарей» говорит полковник, значит, Мухомор. И поэтому, довольно быстро покончив с вопросом о насильственном характере преступления, значит, вот эти присяжные начали рвать на себе исподнее и пытаться прямо в коронерском заседании назвать подозреваемых. Но коронер сказал: цыц, молчать, – и передал всё это дело, соответственно, в местный суд. А местный суд, посмотрев на то, как суперинтендант Фоули роет землю, и сочтя, что роет он её не так, не там, не туда отбрасывает и вообще, поняли, что местными силами, скорее всего, дело не решится. А дело приобретает совершенно скандальный оборот: журналисты слетелись с обеих графств и даже из Лондона, и в результате надо что-то делать, Глеб, они его убьют[5]. То есть они – мы на себя бросаем тень тем, что не можем в этом страшном преступлении разобраться. Ну и в конечном итоге решение было, наверное, единственно возможным: обратиться в Лондон и начать клянчить – ну пришлите нам кого-нибудь из Скотленд-Ярда! Ну пожалуйста! Ну у вас же есть! Мы же знаем.
Так, всё! Значит, деревня, город, Лондон, Скотленд-Ярд.
Вот. Да, хорошо. Мы сейчас прервёмся, а потом дальше будем… Вот Саня Шпиён, бедный.
Саня Шпиён сидит один на даче, никого вокруг, вот, и говорит: хорош меня пугать! Вот, ну что же делать? Крепитесь, Саня! Крепитесь. Да, давайте ролик, и книжку мы вам представим.
Ну что ж, давайте мы дальше будем пугать Саню Шпиёна, и тут спрашивают...
Давайте мы книжку предложим какую-нибудь купить, чтоб он немножко отключился.
А, сейчас предложим, да. Вот не хотите ли, Саня Шпиён и все остальные, почитать книгу?.. Правда, кого-то может она и устрашить: «Коллапс. Гибель Советского Союза». Ну, не знаю, вот эта книга Владислава Зубка, эта книга, и говорят сведущие люди, говорят, что книга интересная. То есть разбирается не так, там, не, не какие не там просто: рухнул, и чёрт с ним, или ой, рухнул, – а вот как, что, почему, какова структура и так далее. Вот, что такое было, как дошёл до коллапса такого Советский Союз. Вот, пожалуйста, в shop.diletant.media эта книжка у нас за две тысячи рублей. Ну, наверно, она большая ещё ко всему. Вот, «Коллапс. Гибель Советского Союза». Вот, мы тоже, Летом, не поняли пока, мы совершенно не поняли, за что убили ребёнка. И там многие не поймут. В чём причина-то? Не за что, а почему?
Это, собственно говоря, одна из главных причин, почему расследование топчется на месте – непонятен мотив! С той же самой няней – ну хорошо, можно сколько угодно подозревать прислугу, но нет никаких оснований полагать, что у неё, там, какие-то плохие отношения с хозяевами, или то мальчик... Всё нормально, да? А потом – никто же ничего не говорит. Это же викторианская семья! Все рот на замок: да, сэр, нет, сэр, нет, хозяин никогда не обижал меня, сэр, хозяин был очень добр ко мне, сэр, что вы, у меня самый лучший вообще хозяин в округе. Да? Тоже же. Ну, в общем, нытьё магистратов – не сразу, но было услышано в Лондоне. И из Лондона – сейчас Андрей нам даст третью картинку – приезжает знаменитый Джонатан Уичер.
Расследование Джека Уичера
Уже создан Скотленд, Скотленд-Ярд, да. И вот образ инспекторов, – а он инспектор, хотя начинал с рядовых, конечно же, – значит, инспекторов, которые так блестяще воплощены Конан Дойлем в Лестрейде, в Грегсоне… Но не будем забывать, что не только Конан Дойлем, но и Уилки Коллинзом, но и Чарльзом Диккенсом в «Холодном доме», например, да? Вот эти вот инспектора Скотленд-Ярда – они могут казаться туповатыми кому-то, они будут казаться большинству простоватыми и грубоватыми. Дело в том, что это, конечно, не только не аристократия, это даже не низы среднего класса. Большинство из них – выходцы, как Уичер, например, из самых обычных, самых простых, довольно бедных семей, ни в каких школах особенных, конечно, они не учились, хорошо, если, так сказать, там, более или менее грамоте их научили в какой-нибудь приходской школе. Уичер вот из таких. Он в своё время отобрался в число первой тысячи лондонских полицейских – вот тех самых, в конце двадцатых, из которых была создана London Metropolitan Police знаменитая. Дайте нам, Андрей, пожалуйста, четвёртую картинку, и мы увидим, как они выглядели тогда. Потому что мы всех их хорошо знаем, как выглядит современный подпольный бобби[6].
А вот так вот они выглядели в чуть более позднее время. К сожалению, я не нашёл адекватной картинки, как они выглядели в 1830-е годы. У них тогда вообще были не вот такие вот шлемы, привычные нам, а что-то вроде таких полуцилиндров, но довольно жёстких, чтобы неожиданный удар выдержать. Это знаменитые пилеры, названные так по имени Роберта Пиля, министра внутренних дел, который, собственно, и учредил вот эту самую бригаду. А затем, уже в 1840-е годы, когда стало понятно, что просто полиция в форме с изощрёнными формами преступности справиться не может, был создан детективный отдел. Вот этот самый знаменитый Скотленд-Ярд.
Уичер, который к этому времени себя блестяще зарекомендовал как образцовый, добросовестный, самоотверженный и очень такой вот сметливый полицейский... Эти люди, – как и Лестрейд, кстати говоря, об этом же Конан Дойл прямо пишет, – они никаким образованием, никакой специальной подготовкой, конечно, не отличались. На чём они работали? Они работали на опыте, который они набирали, они работали на внимательности, они работали на отваге. Помните, по-моему, в «Собаке Баскервилей», что ли, Холмс сравнивает Лестрейда с терьером? Да? Вот вцепиться, держать и не пускать, и не только в прямом, но и в переносном смысле. Вцепился в версию, вцепился в подозреваемого… И вот Уичер приезжает в эту самую местность, и довольно быстро, правда, по косвенным, приходит к выводу, что очень ему подозрительна девочка Констанция шестнадцати лет. А что ему в ней подозрительно? Ну, во-первых, она ему внешне как-то вот, что называется… Она такая крупноватая, довольно неэмоциональная, явно совершенно выглядит старше своих лет (там ей шестнадцать, а кажется, что ей под 20). Потом выясняется, что оказывается, за 4 года до описываемых событий она, прихватив с собой брата, которому тогда было 11 лет – ей, соответственно, двенадцать – остригла свои волосы, переоделась в мужскую одежду, и они вдвоём с братом отправились в Саутгемптон, морской порт, для того чтобы наняться юнгами на судно. Но их отловили на подходе к Саутгемптону. Но потом, когда её начали спрашивать: зачем ты из дому сбежала? Зачем ты брата за собой потащила? – потому что было совершенно очевидно, что она инициатор всего этого действия, она ничего внятного сказать не могла: Мы хотели больше свободы. А вот волосы она остригла и женскую одежду свою спрятала знаешь где? Конкретное место?
Вот в самом этом дощатом туалете. И попыталась их утопить, чтобы подольше не нашли. Он поехал в школу, в которой она, ну, окрестная школа, она не в самом пансионе училась. Поехал в школу, поговорил с её одноклассницами. И вроде как получается, что она не то чтобы говорила, что она ненавидит вот этого маленького единокровного брата, но вот вроде как она жаловалась на то, что папа смотрит теперь только на своих маленьких детей, а на старших не смотрит. И что мачеха как-то слишком строго себя по отношению к ним ведёт. В общем, чувствовалось, что она недовольна. Когда она на каникулы в последний раз собиралась, – она сейчас как раз на каникулах на летних, – то какая-то девочка сказала: «Ой, как хорошо! Каникулы! Я домой еду!» А Констанция сказала: «А я совсем не рада, что я домой еду». Кроме того, выяснилось, что не могут найти одну из её ночных рубашек. Опять-таки, викторианская Англия: имеется список всего белья, которое в доме есть.
У кого чего и сколько. Причём зачем этот список? А потому что иначе слуги могут спереть при стирке чего-нибудь. А так сдали на кухню для стирки – получили по списку – всё сверили. Потом, когда на суде горничная будет давать показания, там будут спрашивать, пропадало ли что-нибудь, она гордо скажет – сэр, за всё время моей работы в этом доме пропала одна старая тряпка для пыли и одна какая-то старая тряпка для кухни. Больше у нас никогда ничего не пропадало. Но на самом деле выяснилась интересная история, которую суперинтендант Фоули, мерзавец, скрывал тщательно. Это же не только в отечественных российских сериалах местная полиция всегда не дружит с приехавшими из столицы. Это же всегда и везде было, естественно. Да?
Оказывается, суперинтендант Фоули, ещё в первый день, когда осматривал дом, в корзине для грязного белья обнаружил окровавленную то ли детскую, то ли подростковую, то ли взрослую ночную рубашку. То ли мужскую, то ли женскую. Потому что она без особенных рюшечек и всего прочего. А мужчины в то время на ночь надевали такие же ночные рубашки примерно, как и женщины. Он не стал её исследовать, он вместо этого решил, что он крутой сыщик. Он решил устроить засаду. Кто-то же за ней должен прийти, решил он и поместил в доме на ночь двух полицейских. А их то ли случайно, то ли намеренно заперли в месте засады, снаружи. И утром, когда открыли, то выяснилось, что за это время рубашка пропала. Но. У мадмуазель Констанции числилось три рубашки ночных по списку, а в наличии было две. А где третья? А никто ничего сказать не может. Одним словом, понабрав вот таких вот косвенных, Уичер идёт к магистратам и говорит: дайте мне, пожалуйста, ордер на её задержание. Ему сказали: сколько ковыряться будешь? Он говорит: неделю. Ну вот на неделю дадим.
Её на неделю определили под стражу. Но он за эту неделю, в общем, ничего такого, что как бы радикально проливало на это дело свет, найти не смог. Ну а дальше – дальше собрались магистраты, для того чтобы решить дальнейшую судьбу. Из-под стражи её, естественно, освободили, когда истёк срок, пока никаких новых доказательств не появилось. Как потом утверждалось, видимо, решение... А решение было признать её невиновной, вину её недоказанной. Да, няньку к этому времени уже освободили. Потому что стало понятно, что вся совокупность доказательств против неё, она на букву «В»: «Ваще никаких». Поэтому от этой версии пришлось отказаться. Ну а насчёт девушки, Констанции… Там человек, который представлял сторону обвинения – он оказался, видимо, недостаточно хорош. Ну по крайней мере, так сам полицейский, сам детектив считал: вот, он не смог. Он не смог предоставить свидетельства того, что она к брату питала, там, всякую неприязнь. Он не смог представить, обрисовать её натуру. Да, его досада понятна. Но на самом деле опять-таки понятно, что ничего кроме косвенных, причём очень косвенных вещей, на неё не имелось. А английское правосудие, оно, конечно, скоро на расправу с убийцами, но только в том случае, когда есть что-то посущественнее и повещественнее, чем вот такие вот косвенные доказательства. Плюс у неё был нанятый отцом очень хороший адвокат – такой некто мистер Эдлин, который, в общем, разбил все вялые аргументы обвинения, что называется, в пух и прах.
И надо сказать, что немалую роль сыграла пресса, которая очень подробно всё это описывает. Потому что пресса возбуждала в общественном мнении мысль, что ну что же происходит-то такое? Какой-то мужлан, ну хорошо, пусть он из Лондона. Но он мужлан – на нём крупными буквами написано. Какой-то мужлан арестовывает невинную шестнадцатилетнюю юную девушку из очень хорошей семьи, семьи, которую мы прекрасно знаем в округе, девочку безупречного воспитания. Доказательств ноль целых, ноль десятых. В общем, Уичер получил по полной программе то, что сейчас получает любой, кто в «Фейсбуке» не той стороной засветился. Он получил самый настоящий хейт, выражаясь современным языком. В некоторых статьях об этом деле пишут, что его после этого уволили из полиции. Нет, конечно: его отозвали обратно в Лондон. Он, в общем, там объяснился, никаких претензий по служебной линии к нему не было. Более того, он ещё поучаствует через два года в одной довольно серьёзной акции: он будет направлен в командировку вместе с ещё одним лондонским полицейским инспектором в Варшаву по просьбе правительства Российской Империи.
Да. 1863 год[7].
Закончилось восстание, и российские власти сказали: нам нужна в Варшаве современная европейская полицейская служба, надо её там наладить. И для консультаций пригласили людей из, ну, в общем, имеющей репутацию одной из лучших европейской полиции. А в 1864 году он – уже не молодой человек, ему за пятьдесят, он больше 30 лет отслужил в полиции – он ушёл на пенсию. Пенсию получал неплохую: около 160 фунтов в год. Открыл собственное частное детективное бюро. Ну, жизнь он прожил не очень долгую – он умер в возрасте 66 лет, но вот, тем не менее, остался в истории Скотленд-Ярда как один из ярких сыщиков вот этой самой первой… Его упоминает Диккенс, его упоминает Уилки Коллинз. Собственно говоря, в романе Коллинза «Лунный камень» пунктиром вот это преступление один из сюжетных ходов составляет. Там никто по именам не назван, но там есть вот наклон, что называется, в эту сторону.
А вот Alex написал в чате, что по этому делу есть сериал «Подозрения мистера Уичера».
Есть. Этот сериал снят по книге, которая написана современной писательницей. Я обязательно в конце постараюсь, – надеюсь, что я успею, – пару слов о её версии скажу. Сериал посмотрите. Я его пока не видел, но отзывы о нём хорошие.
Надо сказать, что английское общество в связи с этим делом захватила так называемая сыскная лихорадка, – это выражение, Уилки Коллинзом придуманное и в «Лунном камне» употреблённое. Там дворецкий старый говорит: сэр, вы чувствуете странное томление в затылке? Знайте, это у вас сыскная лихорадка! Чарльз Диккенс пишет, например, о своей версии: «Ни одна полиция в мире не убедит меня в ложности картины, постепенно сформировавшейся в моём сознании: отец спит с няней». Никаких доказательств этому нет, кроме того, что отец женился на предыдущей гувернантке своих детей.
Ну, и раз за разом, что ли, он должен повторять?
Ну а что, известно же, что редко кто меняет почерк, да?
«Они видят, как ребёнок стоит у себя в кроватке и глазеет на них, явно собираясь всё рассказать маме», – а у мальчика, кстати, была репутация маленького ябедника, это правда. «Няня моментально выскакивает из постели и на глазах отца душит мальчика. Отец, чтобы не дать возникнуть подозрениям, которых избежать так и не удалось, перерезает ему горло, выносит из дома, выбрасывает тело туда, где оно было впоследствии найдено. Либо по пути в полицейский участок, либо тогда, когда полицейские сидели запертыми в доме, он избавляется от ножа и всего остального. Представляется весьма вероятным, что истина никогда так и не будет установлена».
Ой, да ну его, да ну его! Лучше бы «Тайну Эдвина Друда» бы нам…
Под каждым словом подписываюсь! Чёрт знает что с этим «Эдвином Друдом». Ну, короче, преступление остаётся нераскрытым, Констанция Кент свободна. Семья переезжает, переезжают в соседний Сомерсет – там находится новое место, тоже фабричного инспектора, для мистера Кента. А её отправляют во Францию, на север Франции, в, значит, пансион для девочек. Через пару лет из этого пансиона она возвращается в Англию и попадает в такое очень интересное, скажем так, заведение, как пансион Святой Марии в Брайтоне. Не путайте, пожалуйста, Брайтон с Брайтон-Бич – это разные континенты, да.
Это разные… это две разницы даже.
Это учреждение, которое было основано в 1855 году неким преподобным Артуром Дугласом Вагнером. В Англии ведь нет монастырей – их ещё Генрих VIII упразднил.
Ой, Генрих VIII, да, Генрих VIII с большой выгодой их упразднил.
Признание Констанции Кент
Но вот преподобный Вагнер – он представитель того направления так называемой высокой церкви, высокой англиканской церкви, High Church, которая считает, что вообще пора перестать валять дурака, вернуть кадила, вернуть монашество, вернуть монастыри и уже вообще, ну, хорошо… Никто же не говорит, что нужно под папу римского опять, а всё остальное давайте вернём. И вот он основал для девочек, таких скрытых католичек, такое вот заведение. И так, видимо, усиленно там проповедовал слово божье, что в 1865 году в Лондоне в знаменитый суд на Боу Стрит является уже 20-летняя Констанция Кент, которую сопровождает преподобный Вагнер и одна из женщин, работающих в этом самом учебном заведении, обращается к главному судье, сэру Генри (Генри в данном случае это фамилия) – вот, пожалуйста, прочтите, сэр. Он берёт и читает: «Я, Констанция Кент, в здравом уме и трезвой памяти признаюсь, что я убила своего маленького брата», – то-сё, пятое-десятое, во всех подробностях. Вы сами это? – Да, я сама это написала. – Преподобный, вы можете подтвердить, что это её почерк? – Нет, не могу. Я никогда её почерка не видел. Да, я знаю это от неё: она мне сообщила это всё на исповеди. И на исповеди же сказала, что она хочет покаяться. – А вы что? – А я сказал, что я не буду её разубеждать в этом её благом намерении. Она попросила её сопроводить к вам, сэр – вот, я сопроводил её к вам. – А что вы знаете об обстоятельствах дела? – Нет, сэр, я не буду говорить, что я знаю, потому что это тайна исповеди.
Был суд. На всех этапах: на следствии, на суде, который решал вопрос о предании суду, – дела об убийстве же в нескольких стадиях, – она везде говорила: да, признаю, да, признаю без всякого давления, никто на меня не давил, никто меня не шантажировал, ничего – я сама раскаялась, хочу признаться. Мотивы? Как рыба об лёд: нет, я братика любила, нет, я его не ненавидела, нет, у меня не было никаких злых чувств. Одним словом, она по вопросу о мотивах так ничего никогда и не сказала.
Вообще ничего. Её приговорили к смертной казни, но сам суд (в Англии это абсолютно нормальная практика) обратился к королеве с просьбой смягчить ей наказание с учётом двух обстоятельств: одно обстоятельство – в момент преступления она была юна (16 лет), второе обстоятельство – она сама чистосердечно, без малейшего давления, раскаялась, а это, так сказать…
Ну и королева, как мы знаем, женщина добрая, королева Виктория – она заменила ей смертную казнь пожизненным заключением, причём таким заключением, которое не было окончательным приговором. То есть подразумевается, что по прошествии 20-летнего срока минимального, в случае если будут для этого основания, она может быть освобождена условно-досрочно. Что и произошло. Она безупречно отсидела 20 лет в тюрьме. По легенде, – некоторые авторы, правда, утверждают, что это апокриф и враньё, – но, вроде бы, она в тюрьме овладела искусством изготовления мозаики и даже вроде где-то в каких-то боковых помещениях Собора Святого Павла при очередной реставрации, вот, изготовленные ею мозаики там для чего-то использовались. Ну, это проверить, как я понимаю, – отдельная большая работа, я ею не занимался. Так или иначе, медицинский факт, что в возрасте 41 года её выпустили. Да, собственно, Андрей, покажите нам её, пожалуйста, наконец. А то я что-то совершенно зарапортовался.
Да! Портрет, дайте нам портрет!
Портрет, да, да! «Имя, сестра, имя!»[8] Ну вот это, как я понимаю, это она в 21-летнем возрасте, когда, вот, собственно говоря, произошло вот это самое признание. Ну, действительно, видно, что такая коренастая достаточно, крепкая, что называется, девушка. Кстати, про это Уичер тоже у её подружек в школе расспрашивал, и они подтвердили, что она физически сильнее их всех. Поэтому если там что-то возникало, то с ней никто особенно не связывался. Андрей, дайте нам, пожалуйста, следующий портрет.
Уже наступает эра фотографии. Это преподобный Вагнер.
Это преподобный Вагнер – вот он такой.
Жуткий будет скандал. Вплоть до того, что этот вопрос будет Палата лордов обсуждать: дескать, у нас тут есть некоторые недокатолические священники, которые полагают, что им законы не писаны и что они вообще могут на вопросы судьи не отвечать, ссылаясь на тайну исповеди. И вообще надо бы по этому поводу этого преподобного за неуважение к суду, так сказать, запереть в холодную. Ну, судя по всему, конкретно этот вопрос обошёлся, потому что, на самом деле, суд на финальный процесс его даже не вызывал: он на предварительных заседаниях сказал, что он не будет о деталях исповеди ничего говорить, и с ним связываться не стали. Но была переписка между архиепископом Йоркским, если я не ошибаюсь, и кем-то из лордов Парламента по поводу того, что надо строго сказать, что никакой тайны исповеди для правосудия не существует… Ну, в общем, дело как-то спустили на тормозах, но хайп был ужасный вот именно по этому вопросу: может ли священник ссылаться на тайну исповеди и не давать показания в суде?
Мотив очень простой у тех, кто хайповал, очень простой: очень хотелось знать, что там произошло.
И это, конечно, тоже, да. Ну и последняя фотография такого, значит, слегка взъерошенного человека.
На самом деле это весьма респектабельный учёный, ихтиолог, биолог, советник управления австралийскими колониями, советник по такому важнейшему для тех мест вопросу, как рыбоводство и рыболовство. Это Уильям Кент, выросший и ставший довольно крупным биологом, переехавший в Австралию и работавший, в частности, на Тасмании вот в этом качестве.
Жизнь Констанции после заключения
Когда она вышла из тюрьмы, она поехала к брату в Австралию. Сначала жила с ним какое-то время, потом поступила на курсы сестёр милосердия, и дальше на протяжении почти полувека работала сестрой милосердия в различных медицинских учреждениях, в школах. Она ушла на пенсию в возрасте 92 лет: в 1936 году она перестала работать, умерла в 1944 году, в год своего столетия.
Ничего не говорила, никаких не оставила этих самых… Так вот, по поводу версий. Одна версия, которая сегодня гуляет, это та, которую озвучил Диккенс – что это всё папаша-прелюбодей.
Да, его выгораживала. А вот версия, которая прозвучит в сериале, судя по тому, что в книжке[9] написано, – книжку-то я прочитал: что она покрывала брата. Что на самом деле это вот её любимый брат, автор… авторка, я думаю, применительно к ней правильно будет сказать – она так подчёркивает свои передовые взгляды… Значит, авторка подозревает, что у брата с сестрой были, что называется, отношения, вот. И, значит, не случайно же они каждый спали в отдельной спальне? Ну и вот она считает, что там имело место что-то вот такое инцестуозное, ну и вот брат по каким-то соображениям… Его-то никто не расспрашивал, ненавидит он маленького братика или нет. Вот вроде бы он убил, а она помогла, пользуясь своим уже имевшимся неким предварительным опытом, соответственно, всё это дело скрыть, а когда ей показалось, что что-то угрожает репутации брата, она вот решила всё это взять на себя.
Мне кажется, это лишнее, потому что дело заглохло к 1865 году, и если она действительно, – а я вполне допускаю такой мотив, – призналась потому, что её накрыло религиозным раскаянием, то тогда, извините, кого она обманывала? Всевышнего, что ли? Он-то знал правду с самого начала. Так что что-то мне это не видится…
Ну, да. И ей не было никакого смысла, конечно, чтобы брата спасать…
Практического – никакого. Да не от чего его, судя по всему, спасать-то было!
Вот я и говорю, что не от чего.
Да, любопытное это дело, очень и очень, друзья. Спасибо! И спасибо чату, который как-то затаив дыхание, в своём подавляющем большинстве, следил за тем, что происходит. Спасибо вам большое!
Всего всем доброго! До следующего четверга!
[1] Имеется в виду победа на выборах в 1860 года Авраама Линкольна, после которых южные штаты заявили о выходе из состава США и началась Гражданская война.
[2] Первый этаж.
[3] См. «Не так» от 21.12.23: «Суд над моряком Джоном Уильямсом по обвинению в убийстве семи человек».
[4] Наше дело (итал.).
[5] Цитата из фильма «Место встречи изменить нельзя».
[6] Служба была основана в 1829 году министром внутренних дел Робертом Пилем. В честь Пиля (от его имени Роберт — уменьшительное Бобби) английских полицейских окрестили бобби.
[7] В 1863–1864 годах в Царстве Польском произошло восстание.
[8] Фраза из фильма «Д’Артаньян и три мушкетёра».
[9] Саммерскейл, Кейт. Подозрения мистера Уичера, или Убийство на Роуд-Хилл / Summerscale, Kate. The Suspicions of Mr Whicher or The Murder at Road Hill House (2008).