Суд над Ольгой Умецкой, обвиняемой в поджогах (Российская империя)
Приветствие
Добрый день, начинаем мы с вами разбирать новое дело, которое – и опять мы отечество наше не покидаем, Алексей Валерьевич!
Более того, я бы сказал, что это дело относится к категории тех, которые Максим Горький в своей повести «Детство» отнёс к свинцовым мерзостям русской жизни: сегодня никого не убьют, сегодня никого не ограбят, но это дело ещё более тошнотворное, чем бывшее у нас где-то с полгода назад дело о попытке купца Гаврилы Солодовникова, одного из богатейших людей России, оставить без попечения своих пятерых детей и их мать.
Мы назвали нашу сегодняшнюю передачу «Прореха на человечестве», я думаю, что по крайней мере люди, учившиеся в советской школе, без труда узнают, откуда это, но я всё-таки приведу развёрнутую цитату в качестве эпиграфа: «С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и пёрышкам, которые он собирал в своей комнате… Он уже позабывал сам, сколько у него было чего, и помнил только, в каком месте стоял у него в шкафу графинчик с остатком какой-нибудь настойки, на котором он сам сделал намётку, чтобы никто воровским образом её не выпил, да где лежало пёрышко или сургучик. А между тем в хозяйстве доход собирался по-прежнему: столько же оброку должен был принесть мужик, таким же приносом орехов обложена была всякая баба, столько же поставов холста должна была наткать ткачиха – всё это сваливалось в кладовые, и всё становилось гниль и прореха, и сам он обратился наконец в какую-то прореху на человечестве».
Поджоги
Плюшкин, да, – самый север Тульской губернии, граница с Московской губернией, дайте, Андрей, нам, пожалуйста, карту: Каширский уезд, административные границы Российской империи не совпадали с понятными и, значит, привычными нам, Каширский уезд находился в Тульской губернии, и вот красным крестиком помечено сельцо Глебово, на другой стороне Оки, наискосок от Серпухова, это недалеко от нынешнего наукограда Пущино, вот это самое сельцо Глебово при прудах, значит, в нём 49 мужчин и 51 женщина, то есть ровно 100 жителей, принадлежало трём разным помещикам, такое бывало: часть сельца одному помещику, часть другому и третья часть третьему помещику. Соответственно, не так давно, поскольку наше действие происходит в шестьдесят седьмом году, не так давно началась крестьянская реформа, где-то уже отменили временнообязанное состояние и перешли к переходу на выкуп, а где-то даже и его ещё не отменили, хотя всего два года на него было положено, и в основном местные помещики – а это исключительно помещичьи губернии, потому что и Тульская, и соседняя Калужская, и Тамбовская: это всё поместья, там государственных крестьян почти нет, они в других местах расположены, и вот там одним из трёх помещиков является отставной губернский секретарь, то есть чиновник совсем маленький, двенадцатого класса табели о рангах, Владимир Умецкий. И вот в его имении – оно у него не единственное, но живёт он именно там постоянно, на постоянной основе, в его имении начинаются пожары – покажите нам, Андрей, пожалуйста, картину: это картина известного в своё время художника Дмитриева-Оренбургского «Пожар в деревне» – ну такая она, несколько в венециановском стиле, такой, так сказать, народ, я бы сказал, слегка приукрашенный.
Пейзане и пейзанки, до передвижников, прямо скажем, ещё довольно далеко, и вот случаются пожары, и пожары какие-то дурацкие: вот непохоже, чтобы загоралось от естественных причин, и какие-то пожары удаётся быстро потушить, а где-то сгорает какой-нибудь сарай, какое-нибудь строение, в одном случае, например, загорелось у венца над входом с внутренней стороны, загорелся потолок – ну как он может загореться, ну какого лешего, да? От естественных, так сказать, причин. Это сейчас, когда там проводка с лампочкой – ещё может, а тогда-то какая проводка, какая лампочка?
Да-да, да, да и то не сразу, да.
Да и то не сразу – ну, в общем, долго ли, коротко ли, делу был дан законный ход, прибыла полиция, и полиция довольно быстро определила, что, во-первых, явно это поджог, поджоги, потому что за неделю четыре поджога: очень густо, очень плотно, да? Во-первых, это поджоги, во-вторых, явно совершенно кто-то из своих: дело в том, что имение охраняется – именьице небольшое – охраняется большим количеством очень злых собак, вот ни в один из этих четырёх дней собаки не брехали и ни на кого не реагировали, то есть явно совершенно кто-то им хорошо знакомый. Ну и долго ли, коротко ли, сопоставив, так сказать, возможности разных членов семьи, всё сходится на четырнадцатилетней девочке, Ольге Умецкой, одной из дочерей вот этого самого помещика и отставного губернского секретаря, и она довольно быстро признаётся: да, я подожгла. Вот у нас есть передачи, когда о суде – ну, буквально две-три фразы мы говорим, потому что там, ну, нет материалов: вот сегодняшняя передача практически вся это стенографический отчёт суда, ну, точнее, ну как стенографический, он не совсем стенографический, мы говорили не раз, что когда началась судебная реформа – а это, по сути, второй год её фактического существования, шестьдесят седьмой – многие газеты популярные прямо завели судебных корреспондентов и придавали им в качестве помощников стенографов, чтобы потом печатать очень подробные, очень близкие к, значит, ходу заседания отчёты. И вот такой корреспондент газеты «Москва» был направлен на заседание тульского окружного суда, проводимого в городе Кашире, то есть в уездном городе. Мы рассказывали в своё время не раз про то, что такое кочующее правосудие – вот это сессия, выездная сессия тульского окружного суда, заседания проходили в течение трёх дней, с 15 по 17 сентября шестьдесят седьмого года, председательствовал один из судей окружного суда Владимир Антонович Аристов, обвинял товарищ прокурора тульского суда Илларион Иванович Дьяков, всё это юристы, не сделавшие большой карьеры, поэтому мне не удалось найти портрет ни того, ни другого, Ольгу Умецкую, главную обвиняемую на этом процессе, защищал адвокат, ещё не ставший знаменитым на всю Россию (он обязательно им станет), но уже проснувшийся знаменитым год назад после дела, о котором мы делали одну из самых первых своих передач когда-то, больше десяти лет назад – дело Мавры Волоховой: князь Александр Иванович Урусов, и сейчас мы увидим его портрет – Андрей, покажите, пожалуйста – примерно в том возрасте, когда вот он представляет интересы Ольги Умецкой. А что же касается её родителей – они тоже будут на скамье подсудимых, Екатерина и Владимир Михайловичи, у них совпадает отчество, Умецкие – их защищал Григорий Наумович Новосельский, коллежский советник на этот момент, человек очень интересный, совершенно неожиданный на этом месте, но о нём разговор впереди. Вот как корреспондент газеты «Москва» описал эту троицу: «Ольга – блондинка среднего роста с румяным лицом и голубыми глазами, выражение лица детски пугливое и сосредоточенное, говорит тихо, смущается и краснеет, одета в плохое ситцевое платье. Отец её, худощавый старик около шестидесяти лет в очках», – мне не, мне не подходит только «худощавый», а так я старик около шестидесяти лет в очках, – «широко раскрытые глаза смотрят прямо, неподвижно, он пришепётывает. Мать», – сейчас совсем обидно будет, – «мать невысокого роста, старуха», – ей и пятидесяти нет, ну, впрочем, сейчас будет понятно, что…
Насилие над детьми
Что её довело до такого состояния – «с правильными чертами лица, у неё старческие румяные щёки», – то есть он настаивает, мерзавец! – «и чёрные волосы с проседью», – вот эти чёрные волосы, пусть и с проседью, у старухи – правда, уже, уже возникают вопросы, а что это она тогда старуха-то? – «лицо неподвижное, глаза постоянно опущены». Ольга объяснила своё поведение тем, что жизнь её ей была, как говорится, не мила, и она вообще-то планировала свести с этой жизнью счёты, но поначалу хотела, что называется, заявить о себе, а кроме того, отец как-то незадолго до происходящего обронил, что он собирается переехать в Москву, и она надеялась, что вот эти вот неустройства в хозяйстве, вот эти вот пожары, подтолкнут его к более скорому отъезду: она надеялась, что в Москве жизнь её переменится к лучшему, правда, с чего она так надеялась – непонятно. Прямая речь: «Мы босиком ходили, нам по два дня ничего есть не давали. А на третий, бывало, дадут кусок хлеба да три картошки. Так что мы от голоду у крестьян побирались, они нас кормили. Нас заставляли коров доить, полоть, снопы возить», – они дворяне, причём хорошей такой, по провинциальным меркам достаточно старой хорошей дворянской фамилии Умецкие! – «Раз меня с работником послали 16 коров доить. Когда мы подоили часть коров, работник мне и говорит: – Посидите, барышня, а я пойду остальных подою. Я села, да и заснула, устала очень, нам спать по ночам почти что не приходилось. Когда я спала, свиньи пришли, да и выпили всё молоко. А работник в это время одно ведро с молоком отнёс. Папаша его спрашивает: – Где Ольга? Он говорит: – А я думал, что она уже пришла. Работник приходит ко мне, говорит: – Идите, барышне, к папаше. Я говорю: – Как мне быть? Молока у меня нет. Скажите, что одно ведро только надоили. – Нет, – говорит, – нельзя. Этого я сказать не могу. Я уже сказал, что мы три ведра надоили. Пришла я домой и рассказала. Меня папаша больно отколотил. Потом мамаша таскала за волосы, ногами топтала». Естественно, что и матери, Екатерине Михайловне, и отцу, Владимиру Михайловичу, была дана возможность дать показания, и их тоже допросили. Вот оцените уровень аргументации: «Нет, ни моё воспитание», – это мать, – «ни что-либо другое не позволяло мне сказать такое грубое, такое страшное выражение». Ольга рассказала, что один из поджогов, то ли второй, то ли третий, значит, произошёл от её обиды на то, что, когда мать сказала, что ах да, тут всё горит, я уезжаю из имения, – и к ней подошли две её дочери, Ольга и её младшая сестра, и, значит, отец, и они сказали –благословите нас, матушка, а она на это ответила: я вас благословляю по миру идти. Вот теперь она говорит – да как я, при моём воспитании, могла такие страшные слова сказать? «Что она», – это я продолжаю, – «что она говорит о покушении на самоубийство – этого никогда не было. Относительно ея не было жестокого обращения ни от отца, ни от матери. Она всё то кушала, что мы все кушали. По моей болезни я не могла ходить в кладовую, и потому она что хотела, то и кушала». Интересная логика, да? То есть вот если бы я в кладовую могла ходить, чёрта с два бы она у меня кушала, что хотела, я так это понимаю. Но папа выразился, на мой взгляд, ещё определённее. Владимир Умецкий: «Нет, я не признаю себя виновным. Она жила под влиянием матери и под руководством гувернантки». То есть я не я, корова не моя. «Она в одних покоях с ними жила и обучалась. Я не мог с нею жестоко обращаться. Я бывал там только когда приходил пить чай, а постоянно жил в особом отделении, через кухню, хотя и в том же доме». И что? Почему не мог жестоко обращаться-то? А за чаем? А потом в том же доме через кухню. В чём проблема?
Может, он боялся перебежать через кухню?
Может быть. «Я только бывал с моей дочерью, когда обедал, чай пил, и ужинал». Вот, по-моему, этого достаточно для того, чтобы человеку жизнь отравить так, что… «Я часто бываю болен. Это видно из моего аттестата», – он, конечно, справку притаранил на суд, естественно. – «Мать как уезжала, простилась с детьми как следует. Она не благословляла детей, это правда. Да к чему было благословлять?» Интересно: мать уезжает неизвестно на сколько, как потом выяснится, они поссорились, супруги, да, она хотела вообще его бросить. Благословлять не надо, да? «Накануне шестнадцатого я не мог бить дочери. Я только что приехал». Ну кто же бьёт дочь первым делом? Первым делом надо книги конторские, да, проверить, чаю попить, а уж потом, скажем, числа семнадцатого, не раньше. «Она не могла поджога сделать, она сама по своей охоте заливала пожар. Когда начался третий пожар, она спала и не могла поджечь». Родители держались той версии, что Ольга себя оговорила, что это не она подожгла. Почему они держались такой версии? Не от любви к ней. Тогда все её показания ставятся под сомнение: она у нас ненормальная, она всё выдумала, и то, что она поджигательница, она выдумала, и, конечно, то, что мы над ней и над другими детьми изгаляемся.
Да. Все причины, и все причины тоже она выдумала.
«Накануне четвёртого пожара я только что вернулся из Москвы. Мёду ей неоткуда было давать рабочим». Один из эпизодов, который она рассказала: рабочие слёзно у неё попросили хоть немножко мёду – она дала им маленький кусочек, отец об этом узнал и избил её безменом. Напоминаю, что тогдашний безмен – это безмен, которым мешки с мукой взвешивают. Это не безмен из нашего сундучка, которым мы кота в пакете взвешивали.
Где-то 5 тире 10 килограммов максимум. Это безмен, который пудовые грузы взвешивает, здоровенный металлический дрын с набалдашником на конце. Помните дело гимназиста Горского, который из такого безмена приказал металлическую дубинку сделать, и переделывать-то особенно не пришлось? «Я приехал больной. Тогда же привезли детей». С этим привозом детей сейчас разберёмся. «Я по слабости лёг спать, но слышу: бьют стёкла, кричат: "Горим!" Случая со свиньями никогда не было». – Аргументация: – «Свиней у меня хорошо кормили, они не могли выпить молоко». Слушайте, я небольшой свиновод, но свиней в своей жизни видел: порядочным свиньям сколько ни дай, им всё мало, поэтому разговоры о том, что у меня свиньи были постоянно настолько сыты, что побрезговали бы выпить молоко, оставленное без присмотра – это, мне кажется, не аргумент для сельского хозяина, да и для суда тоже. Ну и последнее: «Безменом я также не мог её бить. Безмен лежал в кладовой и сгорел во время пожара». Так он её бил до пожара безменом. Было заслушано множество свидетелей, несколько десятков. Дело в том, что по сути весь процесс строился на двух вещах: на экспертах, которые должны были определить, били или не били, и на показаниях свидетелей, которые рассказывали о том, что они знают об обстановке в этой семье. Были свидетели, которые опровергали её разговор, её рассказ, извините – таких свидетелей было, вы удивитесь, всего двое. Кто же они? Василий Иванович Воронин, зять четы Умецких, он женат на их старшей дочери Александре: «Скажу то, что жестокого обращения с детьми не было никогда, и я этого не видел». Прокурор говорит: «Как же вы на предварительном следствии показывали, что было? – Если я сказал при следствии, что с детьми обращались дурно, я понимал это в том смысле, что их не определили в учебное заведение, не воспитывали. У Ольги был нрав гадкий. Она была капризна, настойчива. Родители сносили терпеливо её поведение. Иногда бранили, но и никогда не видел, чтобы били». Прокурор попался хоть и очень молодой, но настойчивый: «ввиду разноречия в показаниях свидетеля было прочитано показание Воронина, данное им на предварительном следствии, в котором, между прочим, значилось, что с Ольгою обращались и содержали её дурно». Ну и сестрица любящая Александра: «Мне все одинаково дороги, как отец, мать, так и сестра. Отец для нас много старался, хлопотал, чтобы доставить нам кусок хлеба. Он сам во всём себе отказывал, чтобы нам было лучше. Он даже через силу работал. Конечно, родители делали для нас всё, что было им по средствам. Ольгу наказывали так же, как и меня. С нами одинаково обращались. Образование нам тоже давали по средствам. Гувернантки были. Фортепияны у меня уже 7 лет. Их мне», – фортепияны, их, – «мне отдали, когда я замуж вышла. Наказания известно какие были: в угол поставят, побранят. Относительно пищи скажу – дай бог, чтобы я замужем то ела, что я ела в доме родителей. А если заставляли иногда работать, помогать, то я не считаю работу эту за труд. Ольга была очень резва, на неё действовало влияние других, она была упряма». Постепенно из показаний свидетелей выявится картина совершенно чёткая: вот эта старшая, Александра – ну, отцу, видимо, все его дети были абсолютно безразличны, а у матери к старшей дочери абсолютно болезненное пристрастие. Когда та выходила замуж, её перед этим в пансионе обучали, за ней дали приданое, ей отдали вот это вот самое пианино, фортепиано, да, которое – на самом деле в доме ещё две девочки и два мальчика, казалось бы, им нужно оставить, им ещё не поздно учиться музыке. Нет, ей всё самое лучшее. Собственно, потому мать и бежала-то из имения, что любимицы её всё равно там уже не было, что там оставаться? А вот что показали те свидетели, которые подтверждают показания Ольги. Когда всё случилось, когда она призналась в поджогах, её первое время определили в тюремный замок, но в этом тюремном замке её не содержали в камере, она жила в квартире смотрителя тюремного замка, его фамилия Будекевич. И вот что его жена показала, которая много с ней общалась и за ней ухаживала: «Когда к нам привели Ольгу Владимировну, я пошла с ней в баню и дочку взяла с собой. Когда Ольга Владимировна разделась, я взглянула на них, и такие страсти увидела, что даже в обморок упала. По всей спине синие знаки были. Должно быть, её добре секли и били, и ноги были иссечены, да и теперь ещё на ногах знаки есть. Ольга Владимировна, должно быть, шибко была избита. Как ненастье – всегда, бывало, жалуется на боль». Очень важный пункт обвинения в том, что родители совершенно не занимались своими детьми, и как доказательство приводится то, что они ни разу не бывали к исповеди и вообще в церковь, видимо, их не водили. Местный священник Лебедев: «В моём присутствии никакого дурного обращения родителей с детьми я не замечал. Впрочем, у господ Умецких я бывал очень редко. Я слышал от прислуги, что родители по нескольку дней не давали детям пищи», – не от детей-фантазёров, от прислуги он слышал, что детей не кормят, – «а если и давали, то самую скудную. Ольга Владимировна у исповеди и святого причастия у меня никогда не была. Это я приписываю нерадению родителей». Ну, священник, разумеется, это приписывает нерадению, а я от себя добавлю, что я думаю, что они специально не допускали их в церковь, потому что вот с этим совсем на исповедь.
Да, скорее всего, если всё там так жутко, то, конечно, это не нужно было.
Самые убийственные показания дал человек, который занимал довольно ответственную должность в имении – он был приказчиком, то есть входил во все хозяйственные вопросы. Григорий Семёнович Молодцов: «Жизнь ей с отцом была очень плохая, потому что он её часто бил без милосердия. Содержал их по своей скупости чрезвычайно дурно и голодно. На делаемые ей побои она и мне, и другим жаловалась очень часто. Накануне последнего пожара он бил её немилосердно при женщине Елизавете и муже её Егоре Матвееве. Несколько раз она говорила, что от подобного рода жизни и жестокости отца она хочет убежать, а я уговаривал её этого не делать, о чём, впрочем, заявлял барину. Хотя, правда, она девочка очень бойкая, но против отца не настолько груба и дурна, чтоб с ней обходиться так бесчеловечно. И если в ней есть какие-нибудь дурные наклонности, то это произошло от того, что мать её совершенно бросила. Отец обходится жестоко, нисколько не занимаясь её воспитанием. Вот причины, по коим, я подозреваю, что барышня с отчаяния решилась на подобные преступления». Ну что, прервёмся?
Да, прервёмся. Я задумался глубоко, что же там такое происходило-то всё-таки?
Хлеще. Ну, мы – у нас сегодня много книг есть разных, которые мы хотим вам предложить, и, например, книгу, о которой я говорил уже в три часа, когда была передача с Белковским: эта книга называется «Женщины в бою». Там ведь охват от XVII века до XX. До XX, и это речь идёт не о том, что, не о насильном призыве или обязательной воинской повинности, скажем, в XVII–XVIII веке, но идёт об участии женщин в боевых действиях. Это бывало, и не только кавалерист-девицы, а это были другие совершенно случаи. Так что вы обязательно посмотрите эту книгу, тем более она уже у кого-то в чате у нас есть, по-моему, у Виталия Маркова она есть уже, и он говорит, что эта книга хорошая – книга хорошая, так что тут врать не будут. Ещё я хотел бы сказать, что каким-то совершенно непонятным образом, я не знаю, что об этом думают жители от Камер-Коллежского, от Белорусского вокзала, скажем, по Петербургскому шоссе, по Ленинградскому шоссе, что они думают себе об этом? Потому что у нас ещё есть «Памятники архитектуры Москвы», которые, мы-то жалели всегда, жители, там, закамерколлежья, что, там такие вещи у нас есть потрясающие, а о них книг не написано. Но всё-таки настойчиво издали, и у нас есть как раз северо-западное направление. Вот там всё, и не, не одним только Петровским, скажем, путевым дворцом это всё – тут и Всехсвятское будет, и масса всего интересного, что было построено, и те имения, и те владения, которые были. Мы когда делали «Мой район», мы же сколько там находили, Алёша, жемчужин вообще, на…
Я до сих пор этим багажом пользуюсь.
Да, да, да, это... А у меня до сих пор рефлекс, когда я где-нибудь еду: так, об этом писали? А, да, тоже. И здесь писали, и это мы писали, и это обозревали. А тут вот книжка. Причём учтите, что к каждому из томов, который идёт по кольцам, от Кремля по кольцам идёт, и аж за Камер-Коллежский вал, то там есть планы, планы и панорамы Москвы. В каждом томе этого издания разные планы. Там в первом с Ивана Великого, в следующем томе там есть с дома Нирнзее. Очень много там чего, лупой вооружась, можно, можно найти массу интересного. Ну и вообще – не, не останавливайтесь на одной книге: и музеи там есть, и подарочные издания есть, очень редкие, в одном экземпляре, так что вы можете себе выбрать всё что угодно в страстную неделю или на Пасху глядя, или на Пасху оборачиваясь, как некоторые тут присутствующие. Так что с удовольствием мы вам предоставляем diletant.shop, вот, Алёша, да, я просто никогда не устаю это делать, там, знаешь, как в хорошем книжном всё это, глаза разбегаются, в нашем «Дилетанте».
Тут вот Ольга Соколова спрашивает: «А неужели детей тогда держали в тюрьме?» Ольга, нет, её девать было некуда, поэтому её отдали под присмотр вот этим двум, видимо, добрым людям, Будекевичу и его жене.
Смотрителям. Она не в камере находилась, она не, не в тюремном помещении. Она просто, ну, на закрытой территории, скажем так. Она жила у них на квартире. В баню…
А Галина спрашивала – когда подсудность совершеннолетняя была?
Это сложный вопрос. Вот такого жёсткого, как в современной ситуации – вот за это с четырнадцати, вот за это с шестнадцати – в Российской империи не было. Ну, сейчас мы, когда дойдём до наказаний, тут кое-что, может быть, прояснится там – дело в том, что были специальные виды наказаний для несовершеннолетних, поэтому, вот, могло быть.
Вызвали в суд трёх арестанток из женского отделения, которые бывали с ней в бане, потому что мылась она, естественно, в тюремной бане, баня была одна в хозяйстве. Одна женщина сказала, что она позже поступила под арест и она с ней в бане не бывала, а две бывали. Прасковья Нефёдова: «Я была с барышней в бане, когда она у смотрителя жила. Я видела, что у ней вся спина была иссечена. Рубцы были красные и синие. Она говорила, что это рубцы от побоев родителей». Акулина Бочкова: «Я с Рождества в замке, с барышней в бане бывала, рубцы у неё были красные, я потом их ещё видела, она говорила, что родители её секли». Интересно, что медики затруднились – дело в том, что непосредственно перед судом (год прошёл!) следы побоев обнаружены не были, врачи сказали: если не тяжёлые раны, то рубцы не остаются, где-то вот три месяца проходит, они разглаживаются, у детей особенно, да, обновление клеток происходит достаточно быстро, и поэтому они зарубцовываются, поэтому, строго говоря, медицинская экспертиза не смогла зафиксировать побои – этим поздно занялись, их раньше надо было, как говорят сегодняшние судмедэксперты, снимать, эти побои, когда чухнулись – видимо, действительно уже однозначно ответить на вопрос, было – не было, было невозможно, и это повлияет на приговор, но не радикально. А теперь я обещал, что будет хлеще, хотя слово «хлеще» в контексте всей этой истории звучит особенно цинично: а вот показания…
Показания не об отношении вот непосредственно к Ольге Владимировне Умецкой, а вот о семейке вообще, о том, что там творилось. Князь Мещерский, один из самых незнаменитых представителей этого разветвлённейшего княжеского рода, Александр Егорович, сельский интеллигент, умница, создатель этнографической истории Каширского уезда, такой вот местный просветитель, он всю жизнь живёт в этом Каширском уезде, он не столичный житель, хорошо знает, что там происходит: «Я с подсудимыми незнаком, отца и мать видел в церкви, а дочь их видел первый раз вчера. По слухам мне известно, что Умецкие дурно обращались с детьми, с работниками и с собственными людьми, жили они очень скупо, слышал я обо всём этом от бывшего предводителя Волоцкого», – предводителя дворянства имеется в виду, Каширского уезда, – «от бывшего предводителя Волоцкого и от гувернантки, которая жила у Умецких. Лицам этим я вполне доверяю». Сосед – один из соседей, помещик, дворянин по фамилии Поливанов, вот это, честно говоря, то, что я сейчас прочитаю, меня больше всего добило: «Госпожа Умецкая в интересном положении всегда уезжала в своё степное имение, в Тамбовскую губернию, и там родила». У него было два имения в Тульской губернии, а у неё в качестве приданого три имения в Тамбовской – ну, тоже, видимо, части сёл и деревень, но тем не менее у неё было своё так называемое степное имение. «Там, говорят, нянька-чухонка жила и воспитывала детей». Знаешь, сколько детей родила эта старушка 48 лет?
Серёж, двадцать два ребёнка. А знаешь, сколько из них дожило до мало-мальски взрослого состояния? Пять. Семнадцать детей умерло в младенчестве или в раннем детстве. Детей не привозили в тульское имение, пока им не исполнялось семь лет, ими занималась вот эта вот чухонка, которая то ли была, то ли не была, содержали их там, на выселках, в Тамбовской губернии, в степном. От чего они умирали? Нет, ну высокая детская смертность, но пять из двадцати двух!
Я про такое, честно говоря, не слышал никогда, даже в крестьянских семьях. «Только одна Александра Владимировна», – это вот старшая дочь, – «пользовалась всеми удобствами, для неё мать всё делала, она в пансионе была, других детей, кажется, совершенно не воспитывали. Ещё я вспоминаю – раз приехал к Умецким и спросил у детей, где их кровати, они были сильно смущены этим вопросом и так мне ничего и не отвечали. Из этого я заключил, что постели у них вовсе не было. Сначала у них была только одна дочь, потом привезли двух сыновей из степи, а затем и двух дочерей. Когда привезли мальчиков, они ничего не умели говорить, хотя им было по семь лет».
Да, эти мальчики дожили до суда и по-прежнему плохо – они говорили, они не были немыми от рождения, но говорили они плохо. «Когда Умецкие уезжали из имения, они просили меня, чтоб я присматривал за детьми. Когда я приехал, я увидел, что дети вместо постели спали на скотном дворе, на земляном полу – была солома, покрытая дерюжкой, вот и вся постель, кормили их чёрствым хлебом да молоком, больше им ничего не давали. Бывало, из сожаления я давал им чай и сахар. Василий Иванович Воронин, бывший женихом, вовсе не знал, что есть другие дети», – это вот этот, который рассказывал, что никакого дурного обращения с детьми он никогда не видел: он не знал, что они есть, конечно, он не видел! «Он мне сам рассказывал, как однажды он стоял на крыльце с Умецкими, и в это время привезли Липочку», – Олимпиаду, младшую, значит, сестру Ольги, – «отец, увидавши её, сказал: чёрт её возьми, зачем её сюда привезли, пусть бы она там оставалась. В последнее время, когда уже дети у священника жили, я узнал, что они были приведены к священнику в одних кисейных юбочках». Ольгу-то в тюремный замок, а остальных-то куда? Нельзя же их оставить таким родителям! Их отдали в семью священника, ну, чтобы, ну извините – на передержку. Так вот, значит, «к священнику в одних кисейных юбочках, без сорочек, а вместо башмаков к ногам были привязаны подошвы и верёвки». Подошвы верёвкой!
Состояние Умецкого
Можно подумать, что Умецкий нищ – хотя мне кажется, что даже в этой ситуации отец должен был бы сначала первый умереть с голоду, а потом его дети дойти до такого состояния, но я же не случайно привёл большую цитату про Плюшкина, наверно, многие забыли: ведь Плюшкин очень богатый барин! У него огромное имение, у него тысяча с лишним крепостных, и когда Гоголь пишет, что и оброк по-прежнему, всё, да, и все прочие повинности…
Но он сбрендил, это всё гниёт, потому что он, значит, от жадности уже не знает и не пускает это в ход. «Я помню», – это продолжение показаний Поливанова, – «я помню один случай, который доказывает, что деньги у Умецкого водились, и деньги большие: раз он сидел у Боровитинова и вдруг побледнел, вскочил из-за стола, побежал в переднюю – оказывается, что он забыл в кармане верхнего пальто 20 тысяч рублей серебром, как он потом рассказывал». То есть это увесистый мешок такой с серебряной монетой. «Но, к счастью, прислуга была хорошая, и деньги были целы. А вот ещё один факт, дающий некое понятие о средствах Умецкого», – Александр Иванович Урусов, выступая в прениях, потом это назовёт непочтенным занятием Умецкого, – «он ежегодно ездил в Москву по два раза на аукционную продажу просроченных заложенных имений в опекунском совете, он имений не покупал, а только получал отступное». Сцена продажи вишнёвого сада, да? Я столько, и он столько, я сверху столько – это Лопахин рассказывает, да?
Так вот что делал Умецкий? Он начинал торговаться и мешал тем, кто действительно был настроен купить имение, он начинал задирать на него цену, а там намекал, что если ему выплатят отступное, то он готов слиться, как мы сегодня скажем, и тогда имение достанется им с меньшими затратами. Показания Поливанова: «Раз, я помню, он, возвратившись из Москвы, говорил, что в последнюю поездку дела у него шли плохо, что он получил только 400 рублей серебром отступного». 400 рублей серебром по курсу – это больше 1200 рублей на ассигнации, 1200 рублей на ассигнации – это жалование капитана – командира батальона, годовое жалование: вот он один раз съездил и недоволен, как съездил. Капитан – командир батальона не очень богатый человек, если не ворует, но его дети не ходят с подошвами, привязанными верёвками, в одних кисейных юбочках.
И не едят три картошки в три дня.
Ну и я тебе скажу, что даже гораздо более бедные дети не ходят так.
Александр Иванович Урусов произнёс очень убедительную речь – ну, на таком материале, слава богу, адвокату нетрудно было эту речь произнести, и сразу скажу, что первые вопросы, девять вопросов, поставленных перед присяжными заседателями… Кстати, интересная вещь: из двенадцати основных присяжных девять были местными дворянами, то есть и защита, и обвинение, когда отводили свидетелей – а каждый имел право отвезти по шесть человек – они отводили недворян, и защита и обвинение были, видимо, согласны в том, что в этом деле подобные должны судить подобных. Не хотелось бы, чтобы из сословной неприязни присяжные крестьяне вот этих бар закатали бы куда-нибудь на каторгу – поэтому судили дворяне, люди хоть как-то образованные. Я обещал рассказать про Григория Наумовича Новосельского: шестьдесят седьмой год, присяжных поверенных в Российской империи, всей Российской империи, ещё меньше 100 человек, поэтому разрешается в качестве защитников выступать любым юристам и даже не юристам, если они хоть сколько-нибудь поработали по судебному ведомству. Новосельский обозначен как коллежский регистратор, десятый класс табели о рангах – молодой, видимо, человек, подумал я, ну не найду я его. Г. Н. Новосельский – обозначено в газетном отчете. Как я его найду? Серёж, вот за что люблю наши передачи: никогда не знаешь, что найдешь.
Григорий Наумович Новосельский, ему за шестьдесят. Отец его выслужился из рядовых в офицера, они получили дворянство, он учился в Московском университете. Стал врачом, долгое время работал врачом, и в это время работал врачом – у него была богатая частная практика. Но он был человек очень увлечённый самыми разными вещами: он оказался талантливым самодеятельным композитором, у него несколько опер, о нём есть статья в «Википедии» в первую очередь как о композиторе, он стал полупрофессиональным художником. А кроме того, во время крестьянской реформы он был активным мировым посредником: то есть помогал крестьянам и помещикам приходить к соглашению относительно условий освобождения, и там подучил юриспруденцию – так говорится в его биографии. И, видимо, подучил до такой степени, что суд разрешил ему представлять интересы семьи Умецких вот в этом процессе, а он тоже помещик Тульской губернии –другого, Алексинского уезда, но это неподалеку, соседний уезд. Но, правда, в качестве адвоката он, на мой взгляд, выступил хуже некуда. Ну вот смотри: «Допустим, факт, засвидетельствованный господином Поливановым, существовал. Допустим, что дети Умецких спали действительно на соломе, прикрытой дерюжкою. Разве это будет жестокое обращение? Разве этот факт может быть назван преступлением родителей? Сколько людей в России из 60 миллионов спят не только на дерюжке, но и просто на земле? Таких, может быть, найдётся 50 миллионов. И разве этот факт даёт нам право обвинять родителей всех тех 50 миллионов в жестоком обращении?» Серёж, вот если бы я не знал об этом человеке то, что я о нём уже рассказал, я бы сказал: заставь дурака богу молиться, да. Ну, хорошо. Да, действительно, в России очень много бедных людей, многие крестьянские дети спали на земляных полах и постели не имели. Но здесь-то богатый помещик, ну хорошо – не богатый, среднего достатка, почему его надо равнять с десятками миллионов людей, которые не знают, будет ли у них завтра что поесть? «Господин Новосельский перешёл далее к опровержению предположений князя Урусова о том, что будто бы нерадение родителей было причиною смерти 17 человек детей. Он видел в этом обыкновенное явление, подтверждаемое даже статистическими данными». Хотел посмотреть на статистические данные – много ли семей с таким процентом детской смертности. «Переходя засим к обвинению его клиентов в том, что они как родители не радели о воспитании детей, господин Новосельский заметил, что Александра Владимировна воспиталась в пансионе», – это вот старшая, любимица, да? – «и что старший сын в настоящее время находится в университете, и что, наконец, сама Ольга Владимировна умеет писать, и притом пишет недурно». Ну, в общем, от такого адвоката, я думаю, его клиентам лучше не стало. Стало ли хуже? Видимо, нет. Десятый вопрос присяжным: «Виновен ли отставной губернский секретарь Владимир Михайлов Умецкий в том, что через употребление во зло родительской власти вовлёк малолетнюю дочь свою в совершение вышеозначенных преступлений?» «Виновен, но заслуживает снисхождения». «Виновна ли в том же жена Владимира Умецкого, Екатерина Михайловна?» «Виновна, но заслуживает снисхождения». «Если Владимир Умецкий не виновен в вовлечении своей дочери Ольги в вышеозначенные преступления, то не виновен ли он в нанесении ей, Ольге, повреждений с обдуманным заранее намерением?» «Не виновен». «Если Екатерина Умецкая не виновна в вовлечении, то не виновна ли она в нанесении повреждений без обдуманного заранее намерения?» Да! «Виновна, но заслуживает снисхождения». Ей инкриминировали то, что, когда еще фортепианы были в усадьбе, она взялась учить Ольгу играть, ну, две недели это продолжалось, потом она утомилась от этого занятия, за это время ударом линейки по руке за неправильную постановку пальцев она умудрилась ей сломать палец, палец криво сросся. «Виновен ли Владимир Умецкий в неприводе дочери своей Ольги к исповеди по достижению ей семилетнего возраста?» Да. «Виновна ли в том, что Екатерина Умецкая?» Да. «Виновен ли Владимир Умецкий в том, что через явное, соединённое с жестокостью, злоупотребление своей родительской властью побудил дочь свою Ольгу к самоубийству?» Нет. «Виновна ли в том, что Екатерина Умецкая?» Нет! Иными словами, присяжные обошлись максимально мягко: они признали виновными, и то заслуживающими снисхождения, в том, в чём невозможно было не признать. Ольгу Умецкую признали невиновной по всем семи пунктам или восьми пунктам, девяти пунктам обвинения, присяжные сразу сказали: нет, невиновна, нет, невиновна, нет, невиновна... О её дальнейшей судьбе мы не знаем, сразу скажу, но ей суждена была жизнь вечная – не только в христианском смысле слова, а в работах литературоведов. «Суд определил девицу Ольгу Умецкую признать оправданной, Владимира Умецкого по обвинению в вовлечении дочери своей в совершение поджогов наказанию не подвергать. За непривод Ольги к исповеди по достижению семилетнего возраста подвергнуть его особому внушению от духовного начальства...» Ну, то есть ничего. Ну, от духовного начальства сколько-то земных поклонов. «Жену его, Екатерину Умецкую, по обвинению в вовлечении дочери в совершение поджогов наказанию не подвергать, за непривод подвергнуть, как и мужа… За нанесение Ольге повреждения без обдуманного заранее намерения в запальчивости и раздражении подвергнуть заключению в тюрьме на шесть месяцев». Ну, хоть ей дали полгода тюрьмы.
Кассация и последствия
Кассационные жалобы – апелляции на решение присяжных подаваться не могли, только кассационные жалобы в Сенат, кассационную жалобу подали обе стороны: и Умецкие, считая, что их слишком сурово наказали, и прокуратура, которая считала, что их наказали недостаточно. У нас уже было сегодня два, упоминалось два великих писателя – Горький и Гоголь, осталось ещё два. Казалось бы, ну при чём здесь Александр Сергеевич Пушкин, погибший на дуэли в тридцать седьмом году? У нас на дворе шестьдесят седьмой год, 30 лет прошло. Но Пушкин же наше всё. Как можно без него в таком процессе? Знаешь, кто председательствовал в Сенате в уголовно-кассационном департаменте, когда слушалось это дело через полгода? Борис Карлович Данзас.
Борис Карлович Данзас, брат Константина Карловича Данзаса, лицейского однокашника Пушкина и секунданта на дуэли тридцать седьмого года. Покажите нам, Андрей, пожалуйста, фотографию человека в сюртуке, цветной портрет, точнее – вот Борис Карлович Данзас, сенатор, первоприсутствующий в уголовно-кассационном департаменте Сената. Заключение по докладу давал обер-прокурор кассационно-уголовного департамента Сената, Михаил Евграфович Ковалевский. Покажите, Андрей, нам, пожалуйста, еще одного незаурядного российского юриста, одного из отцов судебной реформы. От имени Умецких в кассации был нанят петербургский адвокат, не просто адвокат – король адвокатуры, Владимир Данилович Спасович. Андрей, покажите, пожалуйста, один из портретов Владимира Даниловича – вот он, Спасовича мы показываем вам регулярно. Спасович, который писал все свои речи заранее, поэтому многие его выступления опубликованы, эту сенатскую речь публиковать не стал – понятно, что это он решил, что публиковать, а что нет. И не потому, что она была плоха – судя по отчёту, она была вполне логична, ничуть не хуже, наверно, многих других его речей, которыми он гордился. Моя гипотеза – уж больно дело было гадкое. А если дело было гадкое, и Спасович за него взялся, то значит, его сманили уж очень хорошим гонораром – это к вопросу о скупости Умецкого.
Когда запахло керосином, так сказать, в его собственном семействе – вот тут он не пожмотился, видя, очевидно, что его, так сказать, сосед, художник, он же композитор и не бог весть какой юрист, он, значит, обратился к столичному светиле. Сенат разобрался. Всё, все кассационные жалобы Умецких отклонил, а вот жалобу прокуратуры принял, сказал – да, что-то нам кажется, что Каширский окружной суд в этом составе как-то был чрезмерно снисходителен – и вернул дело на рассмотрение иным составом суда. Председатель – Александр Яковлевич Петрункевич, прокурор – Бронислав Иосифович Шадурский, ни тот, ни другой тоже не сделали яркой юридической карьеры, но они представители известных династий, и профессиональных в том числе: посмотрите в «Википедии», сколько там Петрункевичей, сколько там Шадурских, это всё родственники, это одни и те же роды. Защищал по-прежнему теперь уже титулярный – на один чин поднялся – советник Новосельский. Губернского секретаря Владимира Михайлова Умецкого на основании статей такой-то и такой-то подвергнуть заключению в смирительном доме на три месяца. Опа, был невиновен, ну практически невиновен, теперь три месяца ареста в смирительном доме. Екатерину Умецкую подвергнуть заключению в смирительном доме на четыре месяца. Ну и духовное покаяние за непривод к исповеди. Андрей, покажите, пожалуйста, нам последнюю картинку – у меня сомнения в отношении этой картинки, дело в том, что я не нашёл, я контрпроверил и не нашёл подтверждение, это единственная картинка, которая, как утверждает единственный источник – на ней изображен тот самый смирительный дом в городе Туле, единственный в Тульской губернии. Ну, правда, эта фотография явно более поздняя, смирительные дома в начале восьмидесятых ликвидировали, их функции передали тюрьмам, и поэтому то, что в этом доме, там, появились какие-то лавочки и магазинчики – ничего удивительного: фотография, я думаю, годов девяностых, может быть, даже уже девятисотых. Ну, хорошо, если придут в комментарии какие-нибудь знатоки тульского краеведения, может, они нам подскажут вот что-то про этот дом, действительно ли он был смирительным. Смирительные дома – чрезвычайно интересная вещь, заведённая в свое время еще Петром I. Если тюрьмы – это карательные учреждения, смирительные дома – воспитательные, там воспитывают трудом. И представь себе, какое для дворян Умецких, немолодых людей, дополнительное раздражение, что они должны каждый день работать, со всякой швалью, с проститутками, с взрослыми сыновьями, которые отказываются содержать своих родителей, и другими, которым требуется воспитание. А Ольга Умецкая привлекала к себе внимание Фёдора Михайловича Достоевского. И знаешь, в кого она переплавилась, правда, так, что там уже почти неотличима?
В Настасью Филипповну, да, да. А если ты вспомнишь!
Да. Если ты вспомнишь, ведь беды Настасьи Филипповны в детстве начались с того, что при пожаре погибла мать, а от этого сошёл с ума отец. И есть целые исследования, целые отдельные статьи о том, как… Есть записи в его дневнике, есть, чуть не сказал – показания, есть свидетельства у жены, как они в Женеве были как раз в это время, как, прочитав об этом деле, он загорелся – вот бы мне в Россию, я бы из этого дела конфетку сделал! И он Умецкой называет предшественницу Настасьи Филипповны в черновиках. Вот так.
Потрясающе, должен я сказать. Дорогие друзья, у нас через некоторое время – не с этого, а со следующего понедельника, у нас будет выходить на канале «Живой Гвоздь», вот, в другую лигу переходим, «Живой Гвоздь». Будет программа «Не так» выходить в 20 часов по понедельникам. Но это, запишите себе большими буквами, что это – и цифрами, что это с 20 апреля.
Но мы в следующий четверг выйдем, последний раз, помянем наши четверги.
И ещё раз вам напомним, естественно.
Да, ещё раз вам напомним. И так получится, что несколько меньше будет интервал между «Не таками». Спасибо большое. Всего всем доброго, до свидания.