Когда поместье засыпает.
Дождь стучит по хлипким окнам поместья тяжелыми каплями и громыхает вдалеке раскатами грома, каждый раз на мгновение освещающими округу, прежде чем природу снова поглотит тьма ночи. Для Грозового Перевала такая погода — совсем не редкость, уже скорее суровая обыденность, с которой каждому из его обитателей пришлось смириться… А кто-то и вовсе не был против еще дольше не выходить на улицу под предлогом очередного дождя.
В это время поместье уже давно спит, или в худшем случае лишь пытается заснуть, старательно пытаясь отвлечь уставшую голову от негодующей стихии за его пределами: в узких коридорах не найти не то что ни единой живой души, даже ни единого горящего фонаря. Только ветер, просачивающийся сквозь старые оконные рамы, да редкие порывы дождя, ударяющие о стекло, нарушают застывшую в темноте тишину. Тяжелый воздух поместья напоен сыростью, пахнет отсыревшим деревом, каменной кладкой, давно не знавшей тепла, и чем-то неуловимо тревожным, словно само здание хранит слишком много воспоминаний, чтобы дать своим обитателям по-настоящему отдохнуть.
За закрытыми дверьми комнат тихо дышат спящие, укрывшиеся тяжелыми одеялами. Кто-то изредка вздрагивает во сне, кто-то ворочается, тревожно вслушиваясь в звук дождя, в котором, если прислушаться, можно уловить что-то напоминающее шаги: то замирающее, то вновь приближающееся.
И лишь одна комната до сих пор остается залитой тусклым, теплым светом. В крохотном пламени свечи дрожат, пляшут по стенам тени, и в этом мерцании то и дело возникает призрачное ощущение движения – будто кто-то еще, невидимый, стоит в углу, тихо наблюдая.
Над столом, почти что полностью покрытым вырванными листами и записками, низко склонилась девушка. Тонкие пальцы сжимают перо, а кончик его уже давно застыл над полузаполненной страницей дневника. Чернила медленно стекают вниз, оставляя на бумаге весьма заметное пятно. Но как ни странно, она вовсе не замечает этого – взгляд ее расфокусирован, устремлён куда-то вглубь себя, а брови слегка нахмурены. Лицо ее выражает не отторжение, скорее… Растерянность.
Снаружи ударяет гром, яркая вспышка молнии на мгновение освещает её силуэт и бледное лицо, окруженные полумраком комнаты. И вот, с характерным шершавым звуком, перо снова опускается на бумагу, под рукой хозяйки оставляя на нем аккуратные вензеля записей и мыслей.
“Мой милый, милый Хитклифф... Как ты там? В безопасности ли ты? Нашел ли, где укрыться от ночного ветра? Я все думаю — холодно ли тебе? Голоден ли ты? Никто не позаботится о тебе так, как я могла бы, лишь останься ты здесь... Но ты ушел. Ты оставил меня.”
Перо снова замирает над бумагой: слова будто не клеятся вместе в предложения, а в горле тяжелый ком, который, как ни странно, мешает даже думать. Сначала Кэтрин боялась писать из-за опасений, что дневник попадет в руки Нелли во время уборки, потом же — что найдет его случайно забытым на кровати сам Хитклифф, кому уж тем более не стоило его читать. Но последний ушел, забрав с собой тайну, куда каждую ночь девается записная книжка… А значит, и бояться больше ей было нечего.
"Я устала бороться с пустотой внутри. Она больше не разрывает меня на части, не сжимает сердце так, что я задыхаюсь от желания кричать, но я все еще чувствую ее. Черной тенью за спиной, знобным ветром в солнечный день — она преследует меня везде, куда бы я не пошла."
“Я столь искренне думала, что боль будет вечной, что я не смогу существовать, если однажды ты уйдешь. Но вот я здесь. Дышу, говорю, улыбаюсь, когда этого требуют. Люди смотрят на меня и, кажется, верят, что я в порядке. Линтон, добрый, терпеливый Линтон, старается окружить меня заботой и любовью, должно настоящему хорошему партнеру… Но то, что он чувствует на самом деле, и так пытается скрыть, для меня же лежит на самой поверхности. И мне жаль. Не столько потому, что я не могу ответить ему такой же искренней любовью и лаской — это было бы слишком просто — а потому, что он заслуживает чего-то другого, более честного, более чистого, а не этот призрак любви, который я могу ему предложить из остатков детской привязанности." На странице появляется новое чернильное пятнышко, а рука опускается на стол. Так быстро переключить мысли на Эдгара ощущается… Странно. Будто снова проговаривать те самые злополучные слова, разрушившие все, что было между ней и Хитклиффом. Она не может винить в этом Линтона — но возможно, если бы он не появился в ее жизни, она бы все-таки нашла другой путь, чтобы выпустить возлюбленного из клетки столь ненавистного ему поместья?
"Знаешь, мне так искренне верилось, что я простила. Или смирилась. Или забыла. Что бы из этого это ни было, я врала. Бесстыдно врала себе, мечась в отчаянных попытках потушить все еще горящие ярким костром во мне чувства. Но как оказалось, я все еще люблю. Когда в поместье стихает шум, и я наконец остаюсь одна, я снова слышу твой голос, твой смех. Вспоминаю твое озадаченное лицо, когда ты никак не мог найти ответ на загадку, на которую я не знала ответа и сама."
Бледные губы Кэтрин растягиваются в мягкой улыбке — о, сколько бы она отдала, чтобы снова стать капризной маленькой девочкой и ночами бегать с ним за руку от Нелли, дразнить сонного Хиндли, днями гоняться друг за другом на лошадях по холмам и долинам… Тонкий палец нежно поглаживает перо, а опечаленный разум забывается в моментах теплоты, счастья и любви. На мгновение она даже забывает, что Хитклифф больше не здесь: больше не в комнате снизу, мирно похрапывающий во сне, а где-то далеко-далеко, уж давно живущий новой жизнью.
Мысли девушки быстро прерывает очередной раскат грома и вслед за ним сильный порыв ветра, заставивший ветки снова удариться об стекло. Рука ее вздрагивает от неожиданности, и снова роняет каплю чернил на бумагу: в последнее время, ее дневник стал гораздо неряшливее.
"Когда за окном идет дождь, мне постоянно думается, что где-то далеко-далеко ты сейчас бредешь по мокрой земле. Злой, упрямый, но такой же живой, каким я тебя знала. Ты ушел, но я не верю, что ты смог забыть. Ты ведь никогда не был таким. Если молчишь, значит, не можешь говорить, если не возвращаешься, значит, что-то тебя удерживает. Другие, или ты сам… Кто знает."
Ее губы едва заметно дрожат, а привычная бледность щек на несколько минут сменяется едва различимым алым окрасом от гнева: то-ли на него, то-ли на саму себя. Перо скользит по бумаге торопливо, небрежно, будто ей нужно успеть высказать больше, чем способно вместить сердце. Она несколько раз с силой сжимает руку, как будто хочет вытолкнуть из пальцев боль, прежде чем вновь продолжить. Брови сведены, взгляд колеблется между смирением и тихим отчаянием, но движения постепенно замедляются. Когда последняя строка выведена, она замирает над страницей, словно боится признать, что сказать уже больше нечего. По крайней мере сейчас.
В конце концов, Кэтрин захлопывает дневник, позволяя пальцам проскользить по кожаной, шершавой обложке. Через несколько минут догорает и свеча на столе, оставляя за собой в воздухе легкий запах оплавленного воска, что быстро смешивается с озоновым флером с улицы. Однако, теперь она вовсе и не нужна для освещения — за окном начинает светать. Каждый день повторяет предыдущий: встревоженное бормотание Нелли насчет синяков под глазами юной госпожи, тихие взгляды и ухаживания Линтона.
Но, кажется, сегодня все же что-то изменится.
Кэтрин сидит неподвижно, подушечки ее пальцев всё ещё покоятся на обложке дневника, но взгляд постепенно теряет остроту, смягчается. Она медленно поднимает голову, её губы приоткрываются, будто она собирается что-то сказать, но вместо этого лишь на мгновение прикусывает нижнюю губу, размышляя. Затем, с тихим, почти незаметным вздохом, она отворачивается от окна, впервые за ночь самостоятельно разрушая тишину в помещении.
— Знаешь… кажется, хватит на сегодня этих мыслей. Я слишком долго ворошу одно и то же, как будто зациклилась на боли и ничего больше не осталось. Но ведь было и другое, правда? — на её лице мелькает едва уловимая улыбка, словно тень от далекого, но тёплого воспоминания. — Что-то хорошее, что-то раздражающее до безумия… что-то, о чём я почти забыла.
Она отклоняется назад, положив руки на колени и задумчиво хмуря брови, но в её взгляде теперь нет прежней тяжести. Теперь же в нем виднеется лишь искренняя заинтересованность, та самая очаровательная искорка, которая так выделяла ее среди остальных обитателей Грозового Перевала. Даже если следующей ночью все вернется на круги своя — это все равно будет движением.
— А может, тебе есть, о чём спросить? — голос её звучит проще, мягче, будто это вовсе не вопрос, а нечто между шуткой и намёком. — Вдруг я вспомню что-то еще.