О единстве

Любое единство – в той или иной степени иллюзорно, поскольку невозможно до момента установления, регистрации единства сознанием. Парменид, который говорил о том, что единое есть, а многого нет был прав в том, что единство создается человеческой мыслью и человеческим сознанием. Даже если существует нечто холистическое, называемое миром, оно существует прежде всего потому, что мы заметили, гипостазировали его изначально, помыслили как единое. Ибо «мир» – есть проекция потока на наше сознание. Проекция достаточно статическая, которая в то же время избавляет нас от необходимости постоянно регистрировать различия. Сконцентрироваться на различии невозможно – точно так же, как без концентрации невозможна любая деятельность. Только создавая образы тождества, повторения, единства, целого мы можем продвигаться по линии времени, занимая субъектную позицию в отношении мира. Создание тождественных образов – напоминает крючок альпиниста, которым мы цепляемся за пустоту, чтобы взобраться выше по склону. Мы вбиваем костыль впереди себя и в силу этого обретаем опору для движения вперед и вверх. Таким образом, единство является операционным «костылем», функциональным средством выживания человека в мире, который, мягко говоря, к нему, человеку, не приспособлен. Беда в том, что эта функциональность не осознается в качестве функциональности. Фундаментальное открытие Делеза, состоящее в том, что любое единство не есть охват сингулярностей, но такая же сингулярность, присоединенная к другим, до сих пор остается для нас контринтуитивным. Потому что единство до сих пор помогает преодолеть одиночество – явление, подлежащее перманентной демонизации или же перманентной сакрализации, как пример жизни избранных. Потому что единства до сих пор требует институциональная надстройка нашего общества. Единство, как мы привыкли его понимать и видеть, всегда таит элемент насилия. Даже когда речь идет о личности и ее психической структуре, единство выступает как торжество «доминирующей личности». Поэтому единство, к которому мы привыкли, императивно требует диссолюции, растворенности – в социуме ли или же в себе самом. Потому что общественно генерируемые фреймы так же императивно требуют тождества внутри себя. Единство выступает главным спасательным кругом от шизофрении. Никакого признания себя множественным-в-себе! Никакого признания множественности Я или хотя бы неразрывной двойственности пары «Я-Другой»! Только борьба, внутренняя и внешняя. Борьба за поиск единства, которая обязательно должна закончиться как все сюжеты линейного «осевого» времени: победой Одного над многими и поглощения многих Одним. Если мы внимательно всмотримся в этот тезис и свернем его к принципиальным положениям, мы можем обнаружить его в любом социальном или символическом действии, которое осуществляется в современном мире – институтами, государствами, корпорациями, а также – с меньшими ресурсами подавления, но с неменьшей энергией – коучами, тренерами личностного роста. Мультикультурализм с его толератностью провалился потому, что опять-таки пытался создать гомогенное, органическое единство несоединимого. Пытался сделать это введением императива отчуждения части множественной сущности у достаточно больших групп людей. От мигрантов требовалось отчуждение своей сущности в плане ойкономии и политии – то есть, пожертвовать собственным установкам в отношении правил экономической и политической жизни. Естественно, в обмен на сохранение культурно-языковых и религиозных идентичностей. Но и от коренного населения требовалось отчуждения частички своей идентичности – ради приведения человеческой множественности к культурному разнообразию. Что рано или поздно привело к возрастанию конфликтности. Diversity vs multitude: многообразие – эрзац множественности, ее заменитель для общества, которое должно быть управляемо элитами через единство правил. А чтобы оно управлялось через единство правил, оно просто обязано быть гомогенным – по крайней мере, с точки зрения управляющих элит, структур и институтов.