Опыт и альтернативы
До чего мы можем дотянуться непосредственным живым опытом? Строго говоря, до своего детства. И то этот самый опыт будет содержать доиндивидуальное — мнение родителей и учителей, ту рамку восприятия, которую социум закладывал в то время. Доиндивидуальное имеет свойство накапливаться. Что-то отвергается, что-то отмирает, уходит на маргинес, перерастает в традицию. Но большинство стереотипов доиндивидуального все же остаются активными. Мы, как сообщество в целом, удерживаем опыт, живой опыт в размере не более ста лет. Это если учесть опыт наших отцов и матерей, бабушек и дедушек, который был передан в устной традиции. И это лишь при условии, если мы обмениваемся опытом друг с другом. То есть, в идеальной ситуации. Нужно ли отдельно доказывать, что наш совокупный опыт не знает иной организации, чем неолиберальный демократический порядок либо соположенный и сопоставимый с ним порядок советского госкапитализма? И вот тут встаёт вопрос об альтернативах. Более менее ясно, что коронавирус вскрыл все слабые места того порядка, внутри которого мы живем и который называем современностью. Обнажил и коммодификацию медицины, и избыточность потребления, и уязвимость глобального разделения труда, и репрессивный характер биополитики, и слабость рынка, и тяжесть бремени долга — неизбыточного следствия экономики несбалансированного роста, и прекаризацию, которая — словно злокачественная опухоль — грозит охватить уже более 80% населения планеты. Критика понятна и справедлива. Вместе с тем, вопрос об альтернативе гораздо сложнее. Во-первых, практически никто из нас не жил в условиях иных порядков. Более того — за последние 40–50 лет постепенно были устранены или маргинализированы практически все альтернативы. Включая и Советский Союз как квази-альтернативу, и, например, кубинская, ливийская и сомалийская модификация порядка. Грэбер показал, что люди еще начиная с эпохи мезолита свободно экспериментировали с социальной организацией. А еще раньше первооткрыватель Зомии Дж.С.Скотт — доказал, что практики ухода от государства и перехода на иную социальную организацию не прекращались вплоть до 1945 года.Итак, во-первых, мы не жили в ином опыте.
Во-вторых — и это более существенно — даже альтернативу мы представляем себе, как правило, в виде одной, единственно правильной модели. В виде универсального порядка, представляющегося нам идеальным (или же оптимальным) и потому — обязанного быть распространённым на все социальные страны и географии.Мы воспринимаем смену моделей как полное замещение одной модели другой, более новой и прогрессивной. По типу того, как капитализм заменил менее прогрессивный и мешающий развитию феодализм. То есть, если одни мыслят сохранение повсеместно основ общественного устройства с его национальными государствами, кредитной экономикой и тотализацией рисков, то другие мечтают о возрождении коммунистической связности. Либо — в качестве выхода за рамки повседневности — в виде цифровой империи, управляемой мудрым искусственным интеллектом.