«Nous sommes faits de l’étoffe dont sont tissés les rêves.»
Жан идет вперед, но шаги вязнут в густой, кромешной тьме. Он пытается сделать еще один, но что-то тянет его вниз, будто зыбучие пески, болото или сама ночь решила не отпускать Пространство вокруг него неясное, зыбкое, как рябь на воде. Он не помнит, откуда пришел, и не знает, куда направляется. Только одно кажется неоспоримым — он здесь один. Совершенно один. Никому не нужный, никому не известный. Раньше это успокаивало. Теперь же заставляет его съежиться.
Он здесь совершенно один, говорит Жан себе под нос и тут же вздрагивает всем телом.
Касание. Едва уловимое, почти невесомое, как случайный весенний ветерок. Оно скользит по его запястью, и Жан вздрагивает. Еще одно — за плечо. Потом за шею. Руки, холодные и настойчивые, возникают из темноты. Они хватают его, сначала осторожно, потом грубее.
Жан пытается вырваться, но пальцы впиваются в кожу, не давая шанса на побег. Кто-то тянет за ворот рубашки — ткань податливо рвется. По спине пробегает озноб, не от холода, а от липких чужих прикосновений. Кто-то цепляется за его руку, царапая ногтями бледную кожу, оставляя алые следы. Кто-то скользит ладонями по телу, оставляя после себя жар, тошнотворную беспомощность.
Он хочет закричать, но голос застревает в горле. Хочет ударить, но тело больше не принадлежит ему. Единственное, что остается, — чувствовать.
Как чужие пальцы мнут его кожу.
Как саднит тело от укусов.
Как боль вплетается в страх.
Закрыть глаза. Забыть. Не помнить. Не ощущать. Не знать.
Но темнота вокруг сгущается, будто слышит его мольбы и с особым садизмом вырывает ростки надежды с корнем — грубо, больно, бесповоротно. Выхода нет. Ни двери, ни щели, ни проблески света. Ни-че-го.
Руки все еще хаотично двигаются вдоль обнаженного тела, мнут светлую кожу, метят, кусают, делают с ней все, что угодно. Все, что только позволит фантазия и изощрённые мысли.
Вот только думают ли эти руки? Чувствуют ли?
Ответ не успевает даже сформировать, как раздается шепот. Тихий. Знакомый. Слишком знакомый.
Сначала отдельные слова, потом — целый хор голосов. Они смеются, издеваются, презирают.
Тьма поглощает его, становится густой, осязаемой, почти живой. Она сжимается вокруг, проникая в легкие, заставляя задыхаться, давит, как каменная глыба. Кажется, еще чуть-чуть, и он растворится в этой бесконечной черноте, станет ее частью, потеряет себя навсегда.
Голос… его голос. Он звучит прямо у уха, слишком отчетливо, слишком близко.
Жан хочет закричать, но звук снова застревает в горле. Паника захлестывает его, накрывает волной, тело больше не подчиняется. Оно слабое, безвольное, брошенное во власть чужих прикосновений.
Он дергается, но уже не чувствует своего тела. Не чувствует ничего, кроме всепоглощающего холода, который обрушивается на него с новой силой, смывая последнее тепло.
Жан вздрагивает и распахивает глаза.
Тьма исчезает, растворяясь в привычных очертаниях комнаты. Воздух тяжелый, застойный, пропитан запахом постельного белья и чем-то неуловимо знакомым. Простыни влажные от пота, пальцы до боли сжимают ткань. Грудь тяжело вздымается, сердце колотится, пытаясь вырваться из грудной клетки.
Здесь нет чужих рук. Нет голосов.
Но ощущение их прикосновений все еще горит на коже. Он чувствует его слишком отчетливо и только опуская взгляд осознает, что единственное и реальное прикосновение исходит от Джереми.
Он стискивает талию Моро, а свободной рукой переплетает пальцы руки со своей и едва слышно посапывает.
Он жив. А рядом лишь прикосновения его партнера. Партнера, который даже во сне стискивает Жана в объятиях и не отпускает.