ис-ку-ше-ни-е
— якоже и мы оставляем должником нашим, не введи нас во искушение…
слова разбиваются о тарелки и звенят, как фарфор, и девочка радостно добивает их воображаемым молотком. делит, бьёт, переносит куда угодно — лишь бы не здесь.
развилисто сгущённый гул мягко спроваживал шуршание юбочных тканей и звон столовых приборов. настоятельница стояла во главе длинного дубового стола и читала пухлыми губами: строчка за буквой, буква за словом, слово за абзацем — и так дальше, по кругу. а читала она утреннюю молитву перед трапезой.
остальные вместе с ней дружно прочищали горло ранним утром. они были певчими птицами на подпевке своей «главной».
чонин затесалась среди них — в гуще всех «событий», переглядок и шевелений губ. в мнимой надежде, что никто не заметит. не заметит и не узнает, что читать молитву по утрам всё-таки лениво.
— …но избави нас от лукавого, — обсохшие на осеннем ветру губы мнут отточенные слова. звуки выскакивают из зубов, сталкиваются с противным воздухом и возвращаются обратно новым вдохом.
ян чонин в это самое утро, перед желаемой трапезой, методично втыкает взгляд в мягкий пар, исходящий из тарелки с кашей. сегодня она манная. рядом — пока пустой стакан и ломтик хлеба, аккуратно уложенный возле приборов.
свет из маленьких окон падает лоскутами разорванной тряпки — ровно по столам, отмеряя каждому свой лакомый кусочек дня.
настоятельница, наконец, закрывает молитвенник, поднимая прямо в роговицы глаз облако пыли, и негромко добавляет:
— благослови, господи, яства и питие рабам твоим.
— аминь, — хором отзывается столовая.
следом играет грохот приборов, стульев и чего-то ещё, на что никто не поспевает обратить внимание.
чонин же слышит: как кто-то тихо открывает дверь, как где-то далеко хлопает створка у колодца, как курицы толпятся в курятнике и принимаются кудахтать свежие сплетни.
стены здесь тонкие — оттого почти священные. позволяют слышать всё и вся. быть честными и ничего не крыть под своим подолом.
да и кто, под взором божьим, посмеет скрываться? глупцы и только. чонин прекрасно это осознаёт и не думает ни о чём лишнем — паразитирующем, лазающем по извилинам души и играющем на их стройных струнах.
ей бы сейчас выучить новую песнь. перевести ещё один текст. подготовиться к зиме. помочь сёстрам, сходить на зимнюю ярмарку — но сперва выпросить разрешение и…
паутинка дел обрывается с кратким, еле слышным хлопком в ладоши. как в считалочке.
несмотря на фоновый шум столовой, где каждый бубнит и думает о своём, в голове чонин вдруг становится пусто. глаза мечутся по стеклу напротив — прямо за спиной одной из послушниц.
она видит в маленьком окошке, почти у самой рамы, две деревянные фигурки. неровные, слегка косолапые. вырезанные руки торчат в стороны, улыбки нарисованы криво.
"мне их папа сделал из дерева!!"
хенджин тогда кричала так громко, что земля ходила и двигалась самолично. хотела, чтобы услышали даже колокола. трясла фигурками, показывала всем подряд — а потом вдруг сунула их чонин в руки с ослепительной улыбкой, дарующей сокровенную тайну.
сердце дёргается. рвется куда-то в сторону к легким, перед этим сломав пару ребёр.
рядом с фигурками появляется макушка. хенджин бессовестно выглядывает из-за рамы и тут же корчит рожицы — вытягивает губы, косит глаза, строит что-то невыносимо красивое и глупое одновременно.
чонин подрагивает. воздух застревает в горле огромной иголкой. она резко утыкается в кашу, ведь та вдруг стала самым интересным предметом в мире, и сдерживает смех, зажимая его где-то под позвонками. ложка дрожит. манка расползается большими кругами.
кто-то что-то говорит. кто-то смеётся. кто-то шумно молчит прямо ей в макушку. чонин почти ничего не слышит и лишь на веках своих вырезает все те гримасы и красивое лицо, заставляющее хотеть всматриваться в него чаще. не отрывая глаза и выкатывая их прямо наружу, чтобы ничего не мешало.
она и не помнит как доедает кашу. заталкивает все себе в рот и спускает веревочками. кто-то другой явно занял ее тело, пытаясь прожевать все и проследить, куда именно пропала хёнджин.
кто-то смеётся и плачет. кудахчет где-то за или внутри створках. кто-то ее окликает, а чонин лишь поспешно кивает, отодвигает тарелку и скрипит стулом. чувствует затылком, насколько громко и нелепо все прозвучало. чувствует взгляд настоятельницы прямо на лбу, как дуло охотничьего ружья.
выйти — значит ничего не нарушить. выйти — значит просто пойти за поручением.
так она себе и говорит.
воздух щиплет щёки и мгновенно приводит мысли в движение. трава мокрая, под подошвами хлюпает, где-то вдалеке снова хлопает колодезная створка.
голос ближе. хенджин не утруждает себя осторожностью — выскакивает из-за угла, хватает за рукав, смеётся, не понижая голоса. волосы растрёпаны, щёки красные, глаза еще краснее, оттого по-настоящему живые.
— ты видела? — шепчет она тут же, но шёпот у неё всегда громче обычной речи.
чонин только кивает. губы сами тянутся в улыбку.
и они бегут. быстрее и быстрее, наращивая темп и где-то под конец уже не думая о подоле, о грязи, о том, что можно поскользнуться. хенджин всё время оглядывается, проверяет. чонин не отстаёт.
холм перед ними чуть наклонённый к солнцу. дерево стоит там же, потрескивая старостью, которую можно потом будет сосчитать по кольцам на пеньке.
они валятся рядом, наваливаясь друг на друга, задыхаясь от смеха. небольшой слой снега колит незакрытые шарфами шеи.
чонин переворачивается первой — на спину. хенджин ложится рядом, прикасаясь плечами, скрытыми под толстыми тканями.
— когда-нибудь, — говорит хван хенджин, глядя вверх. солнце цепляется за ресницы хенджин, и от этого лицо кажется почти нереальным. — я уйду отсюда.
чонин молчит. слушает. ей не страшно — пока что. ей хочется верить всему, что подруга скажет. пускай даже соврет.
— сделаю таких фигурок целую армию. и дом построю. и ты будешь приходить!
чонин переплетает свой в ответ.
мир в этот момент удивительно прост: манная каша, переваривающая желудок, маленький крестик где-то в груди, пару фигурок и переплетенные пальцы.
чонин улыбается и закрывает глаза под взглядом искушения и искусителя.
она тоже обещает всё на свете и даже больше.