«Безудержно горю душой к искусству, кофе и к тебе.»
Очередной щелчок камеры выводит Ниэль из полудрёмы, заставляя протяжно зевнуть и попытаться разлепить сонные глаза. Она быстро моргает, возвращаясь в реальность и бегло ищет взглядом камеру.
Мягкий, утренний свет ложится на её макушку, едва выглядывающую из-под пухового одеяла. Она не смотрит в объектив — её взгляд скользит чуть дальше, туда, где сейчас сидела на корточках Жанна, внимательно рассматривая что-то в видоискателе. Улыбка едва касается уголком губ, а сонные смешки так и вырываются наружу вслед за новым щелчком затвора камеры.
Жанна по-прежнему молчит. Её лицо всё ещё в тени, но пальцы продолжают нажимать на кнопку из раза в раз.
— Иди сюда, хватит уже, — с ленивой усмешкой тянет Ниэль и приподнимает края одеяла подле себя. В жесте ощущается приглашение, такое теплое и едва осязаемое, что тяжело сдержаться и не растаять. — Серьезно, тебе не хватает и тех сотни снимков?
Ответа не следует, слышится только скрип половиц, и Жанна уже в считанные секунды скользит под одеяло. Прохладными ладонями она беззаботно забирается под чужую майку и проводит по тёплой, солнечной коже чуть ниже рёбер. Джостен только тяжело вздыхает, пока в местах, где кожа соприкасается, проходит табун мурашек. Моро при этом уже легко тянется за поцелуем, дотрагиваясь чуть ли не простым дыханием.
— Это на память, — шепчет она у самых губ, вновь оставляя короткий поцелуй. А камера, оставленная на тумбочке рядом, теперь не издаёт ни звука.
Тепло их квартиры чуть ли не содрогается в воздухе. Вечер уже порядком прячется за серыми шторами, и единственное, что нарушает тишину — электрогитара.
Ниэль сидит в кожаном кресле в гостиной. Одна нога согнута, лодыжкой упираясь в обивку, а другая небрежно заброшена на подлокотник. Тонкие пальцы уверенно скользят по струнам, вытягивая знакомую мелодию. Она возвращается к ней снова и снова, словно в нотах можно найти ответ, которого так не хватает.
Лампа в углу на одной из тумбочек отбрасывает мягкие блики на гриф гитары и руки, которые скользят по струнам. Взгляд девушки уходит куда-то на второй план, фокусируется на одном лишь ритме музыки и вибрации воздуха, пока в тишине неслышно звучат щелчки.
Ниэль не замечает его до тех пор, пока песня не заканчивается. Аккорды глухо отдаются в дереве кресла и тают в воздухе.
Подняв взгляд, она замечает Жанну. Та стоит в проёме двери, облокотившись на косяк, с той самой камерой в руках.
— Ты снова? — голос хрипловат, но срывается в улыбку. И это вовсе не упрёк. Скорее удивление и нежность, растерянная и теплее любого огня.
Жанна опускает камеру, и в её взгляде — кроткое, почти извиняющееся тепло.
— Не могла не зафиксировать. Ты выглядела… естественно.
Ниэль беззвучно усмехается. Откладывает гитару и протягивает к ней руку.
Моро не колеблется, сразу подходит ближе, прямо-таки вплотную к возлюбленной. Одной рукой она упирается в спинку кресла, а другой приподнимает голову Ниэль за подбородок, наклоняется для удобства и невесомо припадает губами ко лбу, спускаясь дорожкой из поцелуев прямо к выветренным, слегка пухлым губам.
— Чтобы ты могла вспомнить, — шепчет она ей прямо в губы.
И Ниэль не держится, только целует её, обхватывает шею руками и льнёт все ближе и ближе. Медленно, будто бы подтверждая и соглашаясь со всем, что ей говорят прямо сейчас.
Они сидят на террасе кафе, где воздух пахнет мёдом и утренней пылью. На столе между ними — две чашки с кофейной пенкой, шуршащие бумажные салфетки, солнечные блики на бокалах.
— Эй, стой! — Джостен заливисто смеётся, резко отпрянув от трубочки с лимонадом и смотрит прямо в объектив напротив её лица. — Ты опять меня фотографируешь?!
— Конечно, — с мягкой улыбкой отвечает Жанна. Будто бы и ничего такого в этом нет! — Давай, не стесняйся, mon amour.
Ниэль лишь отшатывается вопреки словам, прячет лицо в ладонях и не собирается признаваться, что от слов, (в особенности от французских фраз), краснеет до самых кончиков ушей и вновь заливается громким смехом от неловкости. Прохожие и посетители кафе, где они остановились, наверняка это слышат и оглядываются, но как же ей на это наплевать. Ведь рядом, прямо перед ее лицом сидит Жанна. И они вдвоем, рядом. А это куда важнее всего прочего.
— Подожди... Стой, — смеётся она, пытаясь остановить Жанну и удержать руки, чтобы та не поймала её в объектив снова. Лицо пылает, и быть в таком виде на первом свидании — кажется самой ужасной идеей.
И на этом Ниэль замирает. Руки опускаются.
Что-то внутри неё трескается — приятно, хрупко. Словно бабочки внутри вдруг затрепетали сильнее, до боли, до прозрачности
Эти слова значат больше, чем любое из возможных признаний в любви.
Хочется немедленно схватить Жанну за галстук, наклониться через столик и поцеловать — долго и глубоко, так, чтобы губы горели еще пару дней, а дыхание было на грани.
Она обязательно это сделает, как только они отойдут в безлюдное место, предоставленные самим себе.
Они снова среди полотен. Галерея почти пуста, только глухой шаг охранника доносится где-то с другого конца зала. Воздух пахнет лаком и старым деревом рам. Ниэль стоит перед репродукцией Моне, изучая мазки, будто надеясь вычитать в них смысл, который всегда ускользал от неё. Она не разбиралась в живописи, но раз за разом возвращалась сюда — потому что Жанна возвращалась. Потому что в этих залах та будто становилась ближе.
Ниэль ощущает на себе взгляд. Не отрываясь от картины, медленно улыбаясь уголками губ, почти невесомо.
Разворачивается, и взгляд её встречается с глазами Жанны. Та стоит чуть поодаль, в руках всё та же камера, опущенная, безмолвная. Она не фотографирует — просто смотрит. На неё.
Прядка чёрных волос падает на лоб, и Ниэль молча подходит, чтобы убрать её за ухо. Пальцы едва касаются щеки, а Жанна замирает под этим прикосновением, не отводя взгляда.
— В этот раз обходимся без снимков? — лукаво произносит Джостен, почти улыбаясь.
Жанна только качает головой, пряча внезапную улыбку, и наконец опускает камеру в сумку.
— В этот раз просто решу оставить это в памяти, — отвечает она, чуть тише.
Ниэль будто бы не слышит — или слышит слишком хорошо. Она делает шаг вперёд, гладит по щеке, тянется ближе, приподнимаясь на самых носочках и целует.
Поцелуй не громкий, не поспешный — тот, что случается, когда слов больше не нужно. Её руки ложатся на плечи, пальцы играют с выбившейся прядью, а дыхание смешивается с дыханием.
И в этом поцелуе — всё. Тепло галереи, краски картин, их тишина и взгляды, что запомнят больше, чем любая съёмка.
Полотенце еле держится на её ключице, капли воды ещё не успели высохнуть на коже, а Ниэль уже посреди комнаты — с камерой в руках и ехидно улыбается.
— А ну-ка, улыбнись, красавица, — говорит она, прищуриваясь в объектив.
Жанна, развалившаяся на кровати с книгой, фыркает, не отрывая взгляда от страницы, перелистывая на другую.
— Ты из душа вышла две минуты назад. Обязательно сейчас?
— Именно сейчас, — с нажимом отвечает Ниэль и щёлкает затвор. — Вид у тебя слишком домашний. Пропустить такой настоящий грех!
Жанна смотрит на неё поверх книги, приподняв бровь и скрывая за переплетом усмешку.
— Ты в полотенце и с камерой. Кто из нас выглядит более домашней?
— Кто-то, у кого хорошее чутьё на кадры, — ухмыляется Ниэль, делая ещё один снимок.
— Отдай сюда, маньячка, — тянется к ней Жанна, но та успевает убрать камеру в сторону и плюхается рядом, прижимаясь влажной кожей к тёплому телу.
— Осторожно, мокрая вся, — ворчит Жанна, но руки сами тянутся к её талии, оглаживая каждый сантиметр открывшейся кожи.
— Зато честно предупреждаю, — бормочет Ниэль, утыкаясь носом в её шею и вдыхая знакомый, такой родной и утешающий запах.
Они лежат, просто так, дышат в унисон и наслаждаются компанией друг друга. Жанна запускает пальцы в её мокрые волосы, медленно перебирает пряди, будто ленится отпускать.
— Ну всё, — шепчет она, — теперь точно сляжем обе. Я — от умиления, ты — от воспаления лёгких.
Ниэль хмыкает, прижимаясь плотнее и укладывая голову на груди Моро.
— Если заболеть — то с комфортом. И компанией.
Жанна в ответ целует её в макушку, на этот раз не сдерживаясь, и тянется за поцелуем, ленивым, мягким, никуда не спешащим.
— Надеюсь, ты камеру выключила, — бормочет она в её губы.
Смех растворяется в поцелуе, в мягкой тишине вечера и близости, которую невозможно зафиксировать ни на одной плёнке.