Тихий шаг, нежное прикосновение — вот что остаётся, когда слова теряют смысл.
Нил резким щелчком пальцев отправляет очередной окурок вниз, с балкона, на безлюдную улицу. Он выпускает последний, едкий клуб дыма, пока горло обжигает сухим теплом. Тяжесть этого вечера — в каждом вдохе, в каждом медленном движении.
Позади раздается тихий щелчок, от которого мышцы на затылке непроизвольно напрягаются. Нил поворачивается, будто отзываясь на зов — не громкий, но точный.
— Не спится? — Джостен по-птичьи наклоняет голову, пока взгляд выныривал из тени. Комната была почти что черной, едва очерченная приглушённым светом с улицы.
Жан сидел на краю, пока темно-серое одеяло чуть прикрывала молочные бедра. В руках — недавно приобретенная камера. Он смотрит в объектив, не поднимая взгляда. Лицо скрыто тенью, но по тому, как он задержал дыхание и как едва заметно приподнялись уголки губ, Нил понимает — снимок удался. И даже больше: он попал в точку.
— Я ждал тебя, — тихо говорит Моро, не отрываясь от видоискателя. Потом опускает камеру, смотрит на Нила. Смотрит, очерчивает каждый изгиб, каждый участок кожи и притягательный взгляд голубых глаз. Он смотрит на реального Нила Джостена. Настоящего, пока тот стоит в дверном проёме, похожий на случайный кадр. Будто бы вспышка света в снах. Простой и неотъемлемо красивый. Такой, каким хочется запомнить навсегда. Зарисовать. Записать. Сохранить.
Жан не просит, знает, что получит разрешение. Он не произносит и слова, лишь поднимает камеру к лицу снова, медленно, все еще предоставляя шанс отвернуться, уйти из объектива и сказать "нет". Но Нил не уходит.
Он опирается плечом о косяк, слегка склоняет голову — так, чтобы свет упал точно на лицо. Его взгляд — прямой, упрямый, и всё же в нём есть что-то удивительно мягкое. В этом взгляде — молчаливое согласие. Принятие.
Жан наконец смотрит в объектив, настраивает фокус, а пальцы все еще дрожат. Дрожат и еле как нажимают на нужную кнопку. Каждый последующий щелчок — мнимое прикосновение к оголённым участкам кожи. К щекам, где под кожей расцвели веснушки. К ключице, которую так хотелось бесконечно целовать. К родинкам на шее, что он соединял в созвездия часами, обводя пальцами каждую и проходя дорожкой из поцелуев.
К тени от рубашки, что сползла с плеча и, вопреки назначению, не скрыла, а оголила ещё больше: шрамы от утюга, вытянутые порезы, ожоги от прикуривателя.
Моро запечатлевает все, закрепляет за собой, собирая изображение по малейшим кусочкам пазла. Бережно, аккуратно, боясь стереть то, что снимает. То, что все еще может видеть.
— Можешь... — Хрипло отзывается Нил, делая шаг ближе. И голос его будто бы ветром с балкона приносит, обдувая самые чувствительные места, приближаясь к уху стремительно, обжигающе, — продолжить.
И Жан снимает. Еще и еще. Так много, пока костяшки не белеют, а пальцы не сводит судорогой от напряжения. Пока Нил не приближается совсем близко, впритык. Пока не замирает рядом, положив руки поверх рук Жана.
Их тела почти соприкасаются, когда Жан откладывает камеру в сторону и медленно притягивает Джостена к себе за талию, невесомо отбивая пальцами по коже ритм биения сердца. Его дыхание сбившееся, а грудь вздымается все сильнее, в попытках привести в норму дыхательный процесс. Жаль, что не удается.
Моро смотрит на него не через объектив, а собственными глазами. Смотрит, разглядывает жадным взглядом серых глаз, пытаясь запомнить все.
И Нил касается его лица кончиками пальцев, мягко и медленно огладив большим пальцем скулу, где злополучная тройка перекрывалась прекрасным цветком лотоса. Он проводит по щеке, по линии подбородка, ненадолго останавливаясь, задерживая взгляд. Спускается вниз по лее, будто тоже хочет что-то сохранить. Но не в памяти, а прямиком на коже.
Их поцелуй тоже рождается не сразу. Сначала — касание лбов, потом — еле-еле уловимое движение губ в немом вопросе. И только после — что-то по-настоящему теплое и тихое. С нежностью, в которой спрятаны недели ожидания, молчания и тени боли. Что-то, что ни один снимок не удержит за собой.
Камера все еще остается отброшенной на дальнюю сторону кровати, а Жан тянет Нила ближе за талию, целует жадно, пока руки касаются голой спины, пальцами поглаживая позвонки, — так осторожно, будто она сделана из тончайшего стекла.
А Нил — отзывается. Его тело дрожит, тянется, отдается. Дышит в этих прикосновениях.
— Останься, — сбивчиво шепчет Жан, прижимаясь губами к ямке на плече. Голос срывается, как и дыхание.
— Хорошо, — тихо, почти торопливо отвечает Нил. Его ладонь ложится поверх руки Жана, переплетает пальцы. Подносит их к губам.