железные пластыри для пустующего сердца дровосека
— и не надоедает тебе влезать в драки? — ворчит капитан, обрабатывая малиновые полосы на щеке мальчика-лиса со стриженным ёжиком.
— они первые полезли, — бурчит тот в ответ и шипит, отводя голову от ватки с перекисью. — а вам не скучно постоянно возиться со мной? я ведь лис.
Ваймак только хмыкает и задвигает ящик с содержимым под названием «на случай крови и убийств» обратно в шкаф.
— скучно — это когда тихо, — говорит он, не глядя. — а ты с остальными шуму создаёшь достаточно.
— значит, польза всё-таки есть? — криво выдавливает улыбку парнишка и машинально чешет пластырь на щеке — некогда белый, теперь буро-малиновый. завтра станет темнее. потом ещё.
— разве что головная боль, — отзывается Ваймак. — раньше вас было меньше.
врёт — и знает это. махает рукой уже капитулирующемуся ёжику-лису:
— домой возвращайся до захода солнца. и остальным передай — то же самое.
об этом прокричали мужчине. слова врезались в спину перочинными ножиками и давили на поясницу.
дитя с глазами цвета раннего утра не вернулся. его нашли на обочине. промерзшего, с отрезанными конечностями, чтобы не убежал в далекую нарнию на излёте своих прожитых дней.
кровь лилась фонтаном. глаза впивались как осиновые копья. хотелось шипеть, кусать локти и пальцы до глубоких ран. так, чтобы все зашивали большими железными пластами. такими обычно сарай заделывали в деревне. теперь приходилось и сердце латать.
дровосекам нынче не скучно: по сказке тебя заклянут, руки отрубят, а кузнец пришьёт новые — только сам скрючит плечи перед сердцем и отойдёт в сторону, сдавшись.
«не получится», прозвучит его старческое слово. «не» вбивается прямо в висок. не выстрел от пули, но курок остался спущенным, предохранитель был снят, а отдача ломала руки так, что кости лезли наружу.
он помнил, как Сет размахивал руками, как будто это были крылья, и кричал, что улетит — к чёрту всех. и Ваймак врал ему: «выростешь — улетишь», вместо «тебя сломают».
«маленького мальчика тут больше нет». нет и не будет. какая, к черту, разница?
дети пропадали и раньше. дети пропадут и сейчас. пачками. в марте, ранним утром, в цвет этих лопающихся зрачков на снегу.
а Дэвид Ваймак будет выкуривать десятую сигарету впустую, бросать окурок рядом с ботинком, втаптывать в снег. надеялся на лучшее — возвращалось всегда худшее.
он хотел бы видеть не труп — окоченелый, брошенный в сугроб у трассы вдоль лесополосы. хотелось врезаться льдинами в живые глаза и поймать детское, по какой-то причине радующее его вырезанное топором сердце — мальчишку с ёжиком на голове и шрамами вокруг глаз. тот называл их «чёрными дырами», про которые узнал на уроке физики (никто, кроме лисов, так и не узнал, что урок он прогулял, а вычитал это из газетной вырезки в блокноте николаса). потом — забыл, для чего и откуда они появились. да и неважно.
хотелось явно не гнилых журналюг вокруг, уставшую карету скорой помощи и желтую ленту неподалеку. хотелось услышать «здравствуйте, капитан!» с издевательской интонацией.
хотелось чего-то живого. никак не мертвого.
ведь дети уходят целыми пачками, собираясь в кучу. напоминая мармеладных мишек в дорогущей упаковки, припрятанных на праздник.
они уходят, ничего не оставляя — ни за собой, ни перед собой.
Сет Брайан Гордон — самое гнилое исключение из всех. Ваймак предпочёл бы видеть другое: слышать не щёлканье камер и тишину, а смех и новые фразы от парнишки с оскалистой ухмылкой, будто он только что гонял кур у соседки и сожрал пару штук «от балды».
раньше Ваймак орал на него, чтобы тот не лез под удар. теперь он молчит — и мёртвые дети лезут сами.
он никак не хотел еще десять трупов детей под окнами домов. Нил Джостен, Эндрю и Аарон Миньярды, Ники Хэммик, Жан и Элоди Моро, Рене Уокер, Элисон Рейнольдс, Дэн Уайлдс, Робин Кросс, Сет Гордон — и еще несколько детей, что в хрониках упоминались мельком.
раньше он держал их в куче. сейчас — собирает по кускам.
их склевали вороны. глазницы оставили пустыми. конечности унесли. обглодали до костей, не оставив и шанса на обещанную кем-то рядом жизнь «после».
«меня вороны не жрут, капитан — я невкусный», — когда-то сказал он. и повернул голову, будто проверял, прилетят ли.
— изверги, — выплёвывается вместе с дымом. тихая ругань, проклятия и скорбь о детях, записанных на тетрадных листах хроник забытых.
дети тогда уходили в марте и апреле. вышагивали каждый шаг по просьбе матери. искали оленей в лесу. пели. дрались. защищались. жили — и не тужили, если верить кровавым страницам их маленькой жизни, выцарапанной неровным почерком почти выцветшей пастой. томатной, зубной или письменной — неважно. её тоже нашли в их маленьком убежище, когда первый труп ребенка выполз наружу, укрытый цветами.
паст там было много. и жизней тоже. оборванных, вырезанных на коре дуба, прожитых и отпущенных. много. больше, чем сердец.
когда-то — живых. теперь — обглоданных вороньими клювами, заледеневших в глубинах сугробов.
хроники забытых захлопнулись. в отличии от потекших глазниц лисов.