тебе никогда не придется меня звать. я всегда буду рядом.
Жан знал, каково это — не видеть. Но точно не навсегда.
Когда-то кровь стекала по его лицу, пропитывала ресницы, застилая взгляд. В те моменты темнота заглушала зрение, оставляя лишь слух. Иногда темнота задерживалась — дольше, чем хотелось бы. Случалось это в те дни, когда побои от Рико становились еще агрессивнее, еще дольше и больше. Иногда мир исчезал, и приходилось полагаться на другие чувства.
Это сделало его сильнее в плане навыков. По крайней мере, так должно было быть. Но радость здесь не находила места — воспоминания о том, как он дошел до этой точки, царапали сознание, оставляя за собой едкую, жгучую боль.
От этих мыслей тошнило. Казалось, что тело готово вывернуться наизнанку, пока разум тонет в собственных обрывках памяти.
Тогда темнота была временной. Теперь — вечной.
Жан понял это не сразу. Очнулся в доме Эбби, лечащего врача «Лисов», спустя сутки после того, как Рене вытащила его из «Гнезда». Моро долго не осознавал, что мир исчез не на время, а насовсем. Он не хотел верить, не хотел признавать и из раза в раз крутил в голове одну только мысль «Я Моро, мое место в Эверморе. Я Ворон».
Но так ли это? Так ли все на самом деле после того, что случилось? Теперь он бесполезен, не пригоден и лишь является браком, который спишут со счетов и пустят на утилизацию.
Обычные следы побоев, сломанные пальцы, раны — все это было временно. Вопрос заживления. Но потеря зрения... Она стала чем-то необратимым. Стала концом.
Его мир рухнул так низко, что ад показался лишь поверхностным слоем почвы.
Он сопротивлялся. Отказывался верить. Пространство вокруг стало пустым, слишком чужим. Жан пытался ориентироваться, но все словно стерли с лица земли, оставив лишь обугленные силуэты. Казалось, что вместе со зрением исчезло само существование вещей.
Потом осознание вещей все таки пробивалось через пелену лжи: мир не исчез, он просто изменился.
Жан слушал. Впитывал звуки, дыхание, движение воздуха. Учился заново жить и просто существовать, быть дееспособным.
Его голос стал первой точкой опоры, на которую Жан, пусть и через силу, но все же оперся.
Сначала он не замечал мелочей. Казалось, что Нил просто такой — напряженный, сдержанный, будто в любой момент готов исчезнуть, как это было на прошлогодних Рождественских каникулах. Но однажды, в тишине, когда в комнате звучало только дыхание, Жан понял: у Нила есть свой ритм.
Когда тот спокоен — вдохи ровные, чуть растянутые, словно он считает секунды. А когда напряжен — почти незаметная задержка, словно сомневается, имеет ли право дышать.
Привычка держать все под контролем въелась в него слишком глубоко. Люди, пространство, собственное тело — он всегда руководил этим. Но теперь перед ним лишь голос.
— Просто слушай меня, — говорит Нил.
Жан сжимает челюсть. Слышит его движения — мягкие, почти бесшумные.
— Шаг вперед. Еще один… Теперь левее.
Он делает, как сказано, противиться уже совершенно нет смысла. Жан делает первые шаги медленно, осторожно. Почти теряет равновесие.
— Не туда, — в голосе звучит смех. Не насмешка — что-то теплое, почти ласковое.
Жан на подобное судорожно выдыхает. Раздражение поднимается волной, но тут же сходит на нет.
— Теперь прямо. Еще чуть-чуть… Стоп.
Жан молчит. Слушает себя — как стучит сердце, насколько напряжены плечи и слегка подрагивают пальцы.
— Доверяю, — наконец говорит он. Почти шепотом, надеясь где-то на задворках сознания, чтобы Джостен этого не услышал. Но тот слышит. А Жан постепенно отталкивает страх этого слова на задний план.
Позже Моро начинает замечать улыбки.
У Нила они странные. Почти невидимые. Иногда — легкая тень на лице. Иногда — дрожание дыхания.
Жан не видит, но знает, чувствует, слышит. Да все, что угодно помимо зрения.
Наконец приходят и касания. Не вынужденные, не для очередного приказа, не для выживания. Не для того, чтобы удержать или оттолкнуть.
Просто касание. Теплое и наполненное чувствами. Не требующее даже намека на слова.
Теплая кожа под пальцами ощущается как колыбель. Рубцы на ладонях и следы от ожогов никак не отталкивают, а заставляют задержать это мимолетное касание еще на несколько секунд. На такое время, на которое только способна вселенная.
И в этот момент Жан впервые за долгое время понимает — он не один.