Со мной тяжело. Я ненормальный.
Дробовик в руках казался теперь куда тяжелее.
Тяжелее, чем Нил ожидал, когда снимал его со стены заброшенной охотничьей хижины, как если бы хватался за последнюю и одновременно единственную опору. Он высыпал патроны на стол, и те рассыпались, как игральные кости, предрекающие нечто дурное. Этого арсенала хватило бы, чтобы закончить один конец света и встретить еще два последующих.
Он держал ружьё неловко. Не “по-военному”.
Не так, как учили люди Натана, выкручивая его запястья до ужасного хруста в костях.
Не так, как когда-то требовала мать, будто бы хватка на оружии — единственный способ удержать контроль над гранью жизни и смерти. И может быть так и было, но признавать совсем не хотелось.
Нил держал дробовик так, как если бы это была не вещь из стали и судя по цвету — ореховая древесина. Не то, чем он когда-то убил его.
Не то, ведь он держал его, как держат оставшиеся, единственные в их жизни клочки памяти. Как держат боль отчаявшиеся и разочаровавшиеся в жизни. Как те, кто даже через силу и упрямство не смогут выкинуть ее и втоптать глубоко в землю.
Пальцы предательски дрожали, сжимая одной рукой рукоять, а другой — цевьё. Они дрожали от холода, пробирающего до самых костей. Он проходил меж рёбер, в самое сердце. Ладони подводили от скопившейся злости. Многослойной, как зимний покров.
Достаточно было трещины — и всё уйдёт под воду.
Дай только повод. Всего один. И последние нити самообладания разойдутся в разные стороны.
Дай чёртову причину, чтобы нажать на курок и сойти с ума окончательно.
Господи, да хоть что-нибудь! Хоть что-то, что совершенно не вяжется во всей этой тишине.
Что-то, вроде шага в неверную сторону. Тихого, знакомого шага, который доносился прямиком со спины прямо сейчас.
Жан Моро стоял позади него и прожигал пронзительным взглядом своих серых глаз. О, Нил точно знал, как он на него сейчас смотрит. И знал, что француз был уверен: его не застрелят.
А может, был настолько уверен и отчаян, чтобы проверить?
— Это бессмысленно, — обессиленно выдыхает Жан, все еще стоя в нескольких шагах от Нила.
Его голос, как и всегда был тихим, с едва слышимым акцентом и хрипотцой. Он был чем-то острым, как бритва, открывающая едва ли зажившие раны. Он был до боли знакомым, ведь знал, куда надавить. Как лезвия, загнанные глубоко-глубоко под кожу.
— Ты ведь не собираешься стрелять.
Он не произнес “не в меня”. Не выделил себя и это чертовски злило.
Нил не удостаивал ответа. Даже не шелохнулся, все еще направляя куда-то в пустоту ружьё. Только стиснул зубы до едва слышного скрежета.
Маска, состоящая из фраз “я в порядке” слетела еще давным-давно. На лице теперь отчетливо было видно ребяческое упорство. Ссадины на скуле и с левой стороны лба. Синяк на шее, переходящий к подбородку.
А еще была неподдельная усталость, гнев и что-то детское в этих распухших, неотступных, голубых глазах. Как если бы он надеялся, (а он надеялся, уж поверьте) что кто-то его поймет. Примет.
— А если бы собирался? — Нил резко развернулся на пятках, и ствол дробовика вместе с ним прочертил в воздухе дугу. Он направлял его прямо на Жана.
А тот не шевелился. Смотрел на него, на разорванную, перепачканную болью и грязью душу, который не удосужились оставить ни одного цельного куска.
— Выстрелил бы, — резко бросил Жан.
— Выстрелю, — с осипшим голосом выплюнул Нил, крепче перехватывая цевьё. — Если ты сделаешь еще шаг, я...
Договорить не удалось, ведь все слова вылетели из головы, как только Моро, вопреки всем брошенным фразам только что, сделал шаг вперёд.
Медленно и намеренно. Он шагнул, не просто проверяя границы, а говоря: проверь и меня тоже.
Посмотри, насколько близко я могу подойти.
Насколько близко ты позволишь.
Теперь между ними — только воздух, натянутый как тончайшая струна, до самого предела. А еще недосказанность и страх, сравнимый с чем-то слишком хрупким. Слишком стеклянным, чтобы держать его даже под защищенным куполов в дали от других.
Жан по-прежнему стоял на месте.
А Нил так и не нажал на грёбаный, мать его, курок.
— Ты все еще лжёшь, — произнес Жан, прижимаясь к дулу всем телом, оставляя при этом мизерное расстояние. — Если бы хотел убить меня, пожалуй, сделал бы это ещё в самом начале. А сейчас...
Моро не договорил, только протянул руку вперед, опуская ствол дробовика вниз. Легко, как будто бы и не забирал дробовик вовсе. Скорее обычную, пустую чашку из фарфора.
И даже после он не отстранился. Не ушёл как все, а его ладонь коснулась Нила, едва-едва, задерживаясь на щеке и поглаживая большим пальцем царапины на скуле.
Нил в свою очередь тоже не отпрянул. Только смотрел в серую, спокойную, как грозовое небо, радужку.
В их близости не было покоя, но нечто иное безусловно присутствовало. Признание и страх перед неизвестным. Жгучее желание, чтобы хоть кто-то не ушёл. Остался один единственный раз рядом.
Тепло. Тепло ладони Моро было ужасно невыносимым. Оно не способно было сделать больно, но обжигало от того, что чувства еще таились.
— Не прикасайся, — процедил Нил сквозь зубы, но угрозы изобразить так и не удалось. Только слабость.
Пальцы Жана все еще продолжали держать за лицо, бережно, как если бы он знал, что любое резкое движение разом может разрушить абсолютно все.
— Тогда оттолкни меня, — тихо сказал он, чуть склоняя голову и на пробу приблизился ближе. К самому лицу. Проверяя, отстранится ли Джостен.
Когда даже этого не последовало, Моро едва ощутимо прильнул к потрескавшимся губам.
Поцелуй выходил почти испуганным, на какой-то грани неверия, что это происходит. Что они могут себе это позволить и еще живы. Что никто не выстрелит где-то из-за угла. Не исчезнет по одному лишь щелчку пальцев.
Нил не ответил сразу, но и отпрянуть не посмел. Он лишь закрыл глаза, выпуская ружье из рук, пока оно не упало с глухим звуком, встречаясь с землей.
И только тогда он позволил себе ответить. Так голодно и резко, с отчаянием утопающего. Поцелуй их казался чем-то единственным в роли спасения, а они боролись с пустотой, которая поджидала за спиной.
Их зубы столкнулись, дыхание сбилось окончательно, а чьи-то пальцы впивались в кожаную куртку. И не было у них чего-то сродни пощады, только потребность и страх.
Когда же оба отстранились, буквально отрываясь от друг друга, тяжело дыша Жан все еще смотрел на него с той самой идиотской, упрямой нежностью. А Нил — так, как будто только что пережил два шторма подряд.
— Ты сведёшь меня с ума, — выдохнул он, срываясь на прерывистые смешки.