Джереми всегда улыбается.
«Солнечный мальчик». «Капитан Солнышко». «Вечно улыбающийся». Тысяча прозвищ, как тысяча лучей, скользящих по его лицу.
Улыбка — его визитная карточка, а ямочки на щеках будто специально вырезаны под свет — чтобы запоминались, чтобы грели. Веснушки рассыпаны по коже, как золотая пыльца. А искренность… та самая, редкая, подлинная, от которой в груди становится чуть теплее. Джереми улыбается всем.
Товарищам по корту — чтобы ободрить. Прохожим — просто потому что. Детям — чтобы верили, что мир добр. Даже тем, кто боль причиняет. Даже тем, кто когтями впивается в душу и рвет изнутри.
Но сегодня — не тот день. Сегодня Нокс не может улыбаться. Не хочет. Не желает. У него нет ни сил, ни желания даже поднять руку в привычном жесте полуулыбки, что так часто заменяла настоящую эмоцию.
Сегодня особый день — годовщина смерти Ноа. День, когда мир рухнул. Когда всё перевернулось с ног на голову, внезапно, стремительно, ужасающе больно. Тогда Джереми не сразу понял, что был на грани уже давно. Всё держалось на хрупкой нити, но он не разглядел трещин. Не уследил. Не остановил.
И теперь он сидит весь день хмурый, без следа своих фирменных ямочек. Отказывается от еды, уезжает в дом родителей с лицом, будто высеченным из камня. Ни одна мышца не шевелится. Ни одна эмоция не прорывается. Даже фальшь сегодня не поддаётся — ни ласке, ни усилию.
Он сидит за большим столом, где каждый взгляд, если и бросается на него, то с настороженностью, с брезгливостью, с чем-то, что слишком похоже на жалость, скрещенную с отвращением — как будто на него смотрят как на урода. Он сидит и не улыбается. Смотрит в тарелку, ковыряя греческий салат, к которому так и не прикоснулся. Впрочем, как и к остальной еде.
Ему всё равно. Он просто сидит, опустив голову, и не знает, куда себя деть. Где спрятаться. Как исчезнуть. Укрыться под мантией-невидимкой и никогда не попадаться под эти прожигающие взгляды.
В этот день Джереми сбегает из "дома". Просто забирает машину и уходит. Он идёт по ливню, не пытаясь укрыться. Подставляет лицо под тяжёлые капли ночного дождя. Он не улыбается. Он плачет, но слёзы смешиваются с водой, и уже не различить, где одно, а где другое. Ему наплевать. Совсем. Он едет по знакомой дороге, которая теперь кажется длиннее, темнее, запутаннее. Повезло, что вообще доехал целым.
Его встречает знакомая черепица на крышах и ряд домов, выстроившихся словно по памяти. Он находит нужный — тот, что пахнет уютом и теплом. Видит лестничный пролет у входа, горящий свет в спальне — их спальне с Жаном — и ещё один, в гостиной.
Джереми всё ещё не улыбается. Даже когда открывает дверь и стягивает с себя мокрую одежду, будто чужую кожу. Даже когда замечает обеспокоенные лица Кэт и Лайлы, которые выходят из гостиной, провожая его осунувшуюся, сгорбленную фигуру взглядом. Он не отвечает, не говорит ни слова и бредео по коридору к лестнице.
Жан молчит. Просто качает головой. Он не отводит взгляда, пока Джереми закрывает за собой дверь, неуверенно проходит к кроватям. Останавливается у своей. Не ложится. Просто стоит. И Жан видит. Понимает. Знает, что нужно сделать. Он хлопает по свободной стороне кровати и ждёт, когда Нокс сядет — медленно, с осторожностью, словно напуганный щенок, никогда не знавший ласки. Джереми смотрит на него, глупо, растерянно, будто не может поверить, что вот — его пустили. Его зовут.
Он тянется вперёд. Осторожно, будто боится, что его оттолкнут. Прижимается всем телом к тёплой груди Жана, к шелковой ткани тёмно-синей майки. Он забывает, что мокрый и холодный, что с волос всё ещё капает вода на подушку, что следы макияжа останутся на чужой одежде. Всё забыто. Всё исчезает в тот момент, когда на его плечи ложатся тёплые, крепкие руки, не позволяя отдалиться.
Жан нежно укутывает его в плед, как только что вымытого щенка. Джереми будто тряпичная кукла — обмякшая, слабая, послушная и выполняющая любое движение. Но это Жан. Это Жан Моро, который не предаст. Который просто прижимает его к себе, обнимает — крепко, но бережно. Так сильно, так по-настоящему, что Нокс не боится.
Не боится разрыдаться прямо сейчас. Навзрыд. Без стыда, без попыток сдержаться.
Жан не просит объяснений. Не требует ничего. Не говорит ни одного слова поддержки, потому что по себе знает — иногда слова не нужны. Он просто впускает его в свою тишину. Позволяет уткнуться в плечо и остаться там. Слушать. Чувствовать. Просто быть.
Они сидят так, кажется, целую вечность. Слушают дождь за окнами, вздрагивают от каждого раската грома. Джереми не становится лучше. Боль не уходит. Но — возможно, совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Чисто в теории. По самой ужасной случайности — именно в этих сильных, холодных на вид, но таких тёплых руках стало немного спокойнее.