My Clematis
— Ты снова воспротивился утренней молитве?
— Ты ведь знаешь, что простыми побоями они не обойдутся в следующий раз.
Иван всегда не договаривает. Сегодня тоже. А теперь и отвечать будто бы не хочется. Не хочется признавать, что он, противясь Воле Божьей, стоит здесь, вдалеке от всех, рядом с ярым противником этой самой Воли.
Воли и веры, что льётся с уст проповедников. Веры, что звучит на каждом шагу, в каждой книге, что пылится на полках библиотеки церкви. Веры, которая, в конце-то концов, верой назваться вряд ли может. Но кто осмелится сказать об этом? Кто осмелится нарушить порядок вещей?
Мальчик с невозможно сияющими, подобно самоцветам, изумрудными глазами. В глазах этих — ни капли страха, ни тени сомнения. Только уверенность и вера. Вера, но не та, которой учат. Совсем не похожа на ту, которой пропитана каждая частичка души нечестивых. Чья вера чиста и всячески вырывается, противясь склоняться другой, которую и верой назвать-то невозможно.
— Зачем ко мне пришел? Если увидит кто, тоже достанется. — Взгляд изумрудный исчезает, обладатель их отворачивается и вновь скрывается за широким дуплом дерева, чья листва только начинает желтеть. Осень.
— Кто ж заметит? — Иван садится рядом, плечом слегка задевая плечо Тилла. Тот не отстраняется. — Это далеко от церкви и общежития. Искать никто не станет.
Молчание. Ветер колышет крону, и в просветах между листьями мелькает серое небо. Иван чувствует, как холод пробирается под воротник белой рубашки, но рядом с Тиллом почему-то теплее. Намного теплее чем у любого огня.
— Не из-за этого, — наконец говорит Тилл.
Иван не отвечает сразу. Лёгкий ветер кружит опавшие листья у их ног, несёт в воздухе запах сырой земли и дыма, который исходил из общей кухни церкви. Вдалеке, где-то за церковными стенами, плывёт приглушённый звон колоколов — не зловещий, совсем не грозный, а больше походящий на часть неизменного ритуала, не способного пробиться сюда, в этот уголок.
— Я пришёл, потому что не могу иначе.
Голос Тилла звучит мягко, но в нём нет ни сомнения, ни колебаний. Только эта странная уверенность — лёгкая, но пронизывающая до костей.
Иван закрывает глаза, позволяя осени поглотить себя. В голове звучит тихая, невидимая мелодия — в ней есть что-то успокаивающее, что-то похожее на капли дождя по оконному стеклу, на шелест трав в ночной тишине.
— Ты ведь понимаешь, что они не оставят нас в покое? — Иван говорит это без эмоций, просто констатируя факт. — Даже если ты рядом.
Тилл не отвечает сразу. Он только медленно, осторожно касается его запястья — так, будто боится разрушить что-то хрупкое.
— Тогда будем рядом друг с другом, — тихо говорит он.
Иван сглатывает. Ветер крепчает, и он чувствует, как дрожит, но не от холода.
— Это не так просто,— он пытается усмехнуться, но голос срывается.
Тилл чуть сжимает его руку, и в этом движении нет ни требования, ни призыва. Только уверенность, только нежность, только нечто, что пробивается сквозь темноту, которую Иван носит внутри.
— Тилл… — Иван говорит его имя так, будто пробует его на вкус, будто впервые решается признать, что тот здесь.