Дмитрий Запольский:  ПОЛЕЗНЫЙ ПАЦИЕНТ

Андрей всегда боялся девушек. Он знал что с ними делать в течение нескольких часов до и минут двадцати после, но дальше не знал. В процессе он все время сдерживал ход событий и контролировал свое естество. Когда становилось можно - отпускал. И получалось как-то очень тускло и тупо: как стрельба из автомата по броне: трещины только в краске, зачем палил - только патроны тратил. Зачем!? Когда все падало, а в этот экзистенциальный вопрос вставал, он приходил в ужас от содеянного и страшно напивался. Девушки его за это обожали: по Андрюше никто не сох, потому что через его капроновую палатку и спальник на двоих прошли практически все ничейные. Ну или не очень чьи-то. То есть он был как бутерброд: вроде перекусил и можно спокойно идти дальше. Это было весьма обидно - только присмотришь себе юную красотку, пристроишься сбоку, приобнимешь, типа чтобы удобнее было ей сидеть на бревнышке возле костра, облокачивайся, давай на меня, я буду тебе как спинка кресла, а она передвигается поближе к Андрюхе. Опять мимо... Эх!

Компания была большая и разночинная. Студенты от меда до консерватории, врачи, художницы и реставраторы, один офицер-аналитик ГРУ в звании майора, прикидывающийся просто кладовщиком, фотограф, аспирант филфака и сталевар. Тот самый, с советских плакатов чумазый здоровенный усатый чувак в брезентовой робе с железной хренью в руках: на одном конце крюк, а на другом загогулина, типа как на ключах. Ну или на банке импортной ветчины - нацепишь эту загогулину на жестяной язычок торчащий, аккуратненько так, нежно; проденешь поглубже и вращаешь: ремешок накручиваешь постепенно, наблюдая удлинение розовой полоски по кругу. Главное в этом деле не увлечься, не порвать, не сломать, а то потом придется охотничьим ножом банку резать, а это уже наверняка кровь, бинты, ахи-охи девиц, все трезвеют срочно и вообще кайф сломан: сколько потом не пить, все равно - не тот эффект.
В общем, сталеваром был сам Андрей. Ему было двадцать два года, он работал на Кировском заводе и получал целую тысячу рублей в месяц. Все до последней копейки тратил на водку и походы. Энергии у него было, как у атомного реактора - только топливом служил не изотоп урана, а этанол. По-моему, никто не видел, чтобы Андрей ел. Он только закусывал. Понемногу, но каждый стакан.
Возможно, девушки не привязывались к Андрюхе еще и потому, что он очень специально пах. Вот как в метро пахнет - карболкой, только еще противнее. То ли это такие феромоны избыточные, то ли метаболизм этилового спирта в его организме происходил не как у всех, но перегаром несло у него не изо рта, а от ног, от рук, от одежды и даже лыжного костюма. Но это версия. Возможно, даже галлюцинация. Или проекция. . Хотя мылся Андрей каждый день и одежду менял. И пил добротный продукт, не паленку дешевую, не шмурдяк "три топора", даже не свой любимый медицинский спирт, подкрашенный "Рижским бальзамом"... Парадокс!

Кстати, он нигде никогда не учился. После восьмого класса английской школы. Но был удивительно образованным человеком, читал тысячи книг и знал философию от античности до Маркса и Маркузе, владел поразительными знаниями поэзии и литературы, играл на пианино и, само собой, на гитаре, писал музыку под пушкинские стихи, знал наизусть всего Арсения Тарковского и изучал историю императорского дома. Ну и естественно читал Улисса в оригинале и сравнивал перевод Лонгфелло Бунина со своим. (У Бунина было все-таки лучше с ритмом)

На заводе был горячий цех и в нем было действительно жарко. Я как-то напросился в Андрею на работу, хотелось увидеть работу сталевара. И это было сильное впечатление: мартеновскую печь, еще горячую, обсыпали внутри белой магнезией, варщик заходил внутрь, где температура была минимум градусов двести-триста, затаскивал туда какие-то картонки, фанерки, тряпки, чтобы при заправке металла они сгорая, не пропускали жидкую сталь в зазоры между кирпичами, в общем, процесс выглядел совсем не так, как в кино. Я думал, что сталеварами называются все причастные к этому адскому процессу, но оказалось, что варит сталь только один человек-дирижер, а толпа каких-то мужичков в робах - подручные, черные от копоти доходяги, которым сталевар что-то орет, они открывают какие-то заслонки, двигают вверх ржавые, засыпанные белой пылью рычаги в человеческий рост, где-то едет портальный кран с ковшом, несущим очередные тонны чугунных болванок, огромная танковая башня на гусеницах зачерпывает это и въезжает своей рукой в вагину топки, осеменяет присадками, оттуда со стоном вырывается расплавленный сияющий расплав в ореоле невыносимо яркого пламени, грохот, рев, жара, вонь, скрежет и снова волны обжигающего жара. И потом они идут пить соленую газированную воду.

Андрей проработал на Кировском заводе года так до 1985-го, пока однажды в душной воскресной электричке, на которой компания возвращалась после чудесной двухдневной пьянки на берегу Вуоксы, у Андрея не разорвалось сердце. Дело было под Приозерском, поезд шел без остановок, так как все вагоны были забиты, как в токийском метро в час пик, туристы стояли плечом к плечу и Андрей просто в какой-то момент блеванул на плечо подружки и начал оползать на заплеванный пол вагонного тамбура под лязг и шипение сцепки. Девчонка его быстро сообразила, что это инфаркт и в течение часа вдувала воздух в мертвое тело, а весь тамбур ритмично давил на грудную клетку с одной стороны и на спину с другой. На Финляндском его вынесли и на руках толпой потащили в медпункт. Там фельдшерица нашла адреналин, сделали внутрисердечно, вызвали скорую, оказалось - живой. В больнице Кировского завода положили в реанимацию. И провалялся там полгода.
Был Андрюха сталевар, а стал инвалид. Двигаться не мог, ходить, говорить - поражение мозга от клинической смерти. Пока через несколько месяцев кто-то из приятелей не решил его порадовать самогонкой. Андрюха, причмокивая, выпил из чайничка грамм двести и встал с койки. Сам. И сказал медсестре: «Позови-ка, родная доктора, мне домой пора, я поправился!» И поехал на такси домой, на проспект Ветеранов. На «Кировский завод» обратно его взять не могли по здоровью, но «горячий стаж» для досрочной пенсии он уже успел наработать. Поэтому открыл небольшую фирму по шитью туристского снаряжения: рюкзаки из добротного капрона по западным выкройкам, палатки, спальники, пуховки, куртки-штормовки. Нанял ставших к тому времени безработными приятелей из своей компании, художников, инженеров, врачей, архитекторов. Купил десять оверлоков, арендовал подвал, послал жену в Китай за застежками-молниями (а к тому времени он успел жениться на девочке Свете, которая его откачала). В общем, к середине девяностых он прилично поднялся. Не так чтобы вот совсем, но жить было можно и на водку хватала более чем. Только одна была проблема: после инфаркта не помогала ни виагра, ни женьшень, ни китайские пилюли: ни-че-го! Андрей стал больше пить, поймал белочку и согласился на госпитализацию в психушку, после неудачной попытки, когда веревка, вполне крепкий капроновый репшнур, порвалась под его стодвадцатикилограммовой тушей. Я сначала думал, что это имитация суицида была, но андрюхина жена убедила - нет. Он действительно решил - она нашла его утром в коридоре под турником, без сознания, с разбитой головой и сдавленной шеей, в лужи крови. Услышала удар падающего тела. Вот же повезло бабе! Второй раз спасла! Много раз я прокручивал в голове эту мизансцену, не доверяя ее словам, но все сходилось - Андрей не имитировал, не хотел чтобы его вытаскивали из петли и жалели, он просто ушел в окончательную депрессию.
Пока он лежал в палате с зарешеченными окнами, мастерская в подвале сгорела. Когда закормленный галоперидолом и зотепином, он вышел из ворот психбольницы и вяло поплелся поддерживаемый женой к метро «Удельная», уже давно был двадцать первый век и пенсия. Андрею было сорок семь лет. И ему казалось, что он несчастный неудачник на свете. Но водка опять спасла его: он бросил таблетки и стал снова пить, постепенно приходя в себя. Правда теперь каждый вечер он ловил свою белочку: теряя все смыслы, все нити реальности, он падал на диван и смотрел свой сериал. В нем были и поручики из 1812 года, и герои Айзека Азимова, и он, Андрей в образе Йона Тихого. И бабы, бабы, бабы, которых он ласково любил. И он испытывал в этой параллельной реальности всю глубину счастья, всю умиротворенность удовлетворения, которой у него в этой нашей вселенной никогда не было, увы, алкогольдегидрогеназа делала свое черное дело и утром он просыпался, не помня ровным счетом ничего. Нейролептики ему заменяла водка, но пенсии не хватало. Жена тоже стала болеть, нашли опухоль, операция, химия, лучевая терапия, ремиссия. Работать она могла только библиотекарем и домашним диспетчером. Андрей начал учиться ставить гипрок и напросился помощником к своему давнему приятелю-бригадиру. Ремонтировали квартиры, офисы, плитку клали, потолки вешали. Но в две тысячи восьмом узбекская конкуренция окончательно вытеснила Андрея с рынка. И тут случилось чудо: кто-то рассказал им с женой, что в почти заброшенном новгородском поселке продается здание школы. Здоровенная изба с десятью комнатами, пятью печами, электричеством, газом, скважиной и вполне в приличном состоянии. С тридцатью сотками земли. От железной дороги три километра. До магазина - пять, до больницы - десять. И стоит всего-ничего: двести тысяч рублей. Тогда это было примерно шесть тысяч долларов. И Андрей бросил клич по приятелям-друзьям: скиньтесь! И скинулись, кто по тысяче рублей, кто по тридцать. Приятель из Германии купил мебель, друг - машину выбракованного гипрока. Андрей переехал в свое имение и стал жить, как настоящий барин. Но самое интересное, что в школе каким-то чудом оказался оптоволоконный кабель высокоскоростного интернета и модем. Видимо школу перед закрытием по какой-то программе информатизации образования подключили к сети за бюджетный счет и забыли отключить. У Андрея был неплохой комп, он любил игрушки-стрелялки, а тут вообще все летает! Канал широкий, как тоннель под Ла-Маншем!
Зимой на огороде делать нечего, жена уехала в санаторий, он и стал сутками зависать в интернете, благо самогонный аппарат работал отлично, самогон менялся на сахар у местных, которым заморачиваться с брагой в стиралке было трудно, так как шланги горели, а Андрей заморачивался и освоил двоение: получался отличный продукт! И фактически даром - сырье местная гопота воровала из вагонов, точно зная, какой товарняк сколько будет стоять и в каком вагоне заветный сахар.

В общем, жизнь была красота! Если бы не одна проблема: любопытный Андрюха освоил сеть Tor. И серфя на волнах даркнета, наткнулся впервые в жизни на то, что его восхитило. На обнаженных детей. И он впервые в жизни смог испытать удовлетворение, которое запомнил. Как обезумевший, он скачивал на жесткий диск детские фотографии, даже не порно, а просто обнаженные тела. Каждая картинка давала ему глоток свободы от условности, он воспрял и помолодел, похудел и стал меньше пить. И когда приехала жена, произошло настоящее чудо - он ее захотел! Впервые за двадцать пять лет у него было ощущение, что он не жирная улитка, все время стремящаяся забраться в свою алкогольную раковину, а живой здоровый и счастливый мужчина.
У них был медовый месяц. Не второй, а первый, настоящий медовый месяц, когда они, как Адам и Ева увидели друг друга. И это было самым ярким переживанием их жизни.
Но добро восторжестовало: школу брал спецназ ФСБ. Даже вертолеты садились на картофельное поле. Грязного педофила Андрюху и его сообщницу-жену положили на деревянные щелястые крашенные доски лицами вниз, обыскивали дом, сарай с кудрями, снимали на видео, расспрашивали. Ну вежливо в принципе, не били особо, просто приложили прикладами пару раз и штурмовыми ботинками в живот попинали. У Светы какой-то шов разошелся внутри, ее сразу в больницу отправили на машине, довезли, кстати, умерла она уже в реанимации. Естественной, как написали смертью. Ну а Андрея хотели в суд на арест, но тут пена изо рта, выгнуло его и глаз уплыл на щеку. В общем, не повезли в суд: даже псковский судья такого не арестует - овощ ведь совсем. Возбудили дело, опросили соседей, отдали компьютер на экспертизу. И закрыли потихоньку, получив благодарность. Начальник райотдела и следователь даже на повышение пошли. А поставщики сахара решили сами самогонку на Андрюхиной ферме варить, да сожгли ее случайно по пьяни. Андрюха в неврологическом интернате лежит. В одной из палат, где все воняют. Главврач говорит, чтобы санитарки его переворачивали и мыли хоть раз в три дня: пенсия у него, как у сталевара 16000 рублей в месяц и поступает на счет интерната. Очень полезный пациент!