Федор Соннов: Нищета сциентизма, 2
Рецензия на трактат Бориса Поршнева «О начале человеческой истории. Проблемы палеопсихологии»
Стремление увидеть в ритуалах отражение материальных феноменов — давняя и застарелая болезнь сциентизма. Анализируя генезис образа дракона, Пропп упоминает устаревшие еще в его время концепции, авторы которых видели в мифологическом змее реликтового динозавра, с ним-то якобы и могли встречаться люди в древности. Поршнев делает огромный шаг назад в сравнении с Проппом, выискивая реликтов уже в образе снежного человека. Целая глава трактата посвящена исследованию реликтовой экосистемы пещеры Тешик-Таш в Узбекистане. Таким образом, Поршнева с полным основанием можно назвать пещерным сциентистом: он в буквальном смысле искал в пещерах и горах подтверждение своей теории, не нашел — и вернулся к анализу культурных практик: «Этот процесс невозможно эмпирически описать, так как ископаемые данные бедны, его можно реконструировать только ретроспективным анализом более поздних явлений культуры — раскручивая их вспять, восходя к утраченным начальным звеньям» (стр. 390). Собственно, все доказательства контактов людей с палеоантропами в его трактате сводятся либо к произвольной трактовке художественных образов вроде приведенного выше примера с кариатидами, либо к свидетельствам натуралистов прошлого, которые можно понимать двояко. В XVII веке был найден юноша, видимо, брошенный или потерявшийся в детстве и прибившийся к овечьему стаду. Именно так считал Николас Тульп, наблюдавший его в Амстердаме, куда тот был доставлен из Ирландии. Поршнев видит в этой находке реликтового троглодита. Как же согласовать это утверждение с тем, что в своем трактате он постоянно подчеркивает наличие волосяного покрова на всем теле троглодитов? Поршнев отмахивается от досадного противоречия как от мухи: «волосы на теле ему, видимо, кто-то опалил» (стр. 417).
Такое отношение автора трактата к фактам, не соответствующим его концепции, не единично. А. Гуревич, знавший Бориса Поршнева лично, вспоминает: «Я был свидетелем того, как он заказал одной молодой особе подобрать научные доказательства — ссылки, чтобы его высказывания не выглядели голословно. Подобрать ничего не удавалось, и эта молодая особа была настолько бестактна (я допустил это выражение, поскольку речь идет о моей жене), что, придя к профессору, изложила ему свои критические соображения. Он или пренебрег ее мнением, или не счел возможным для себя спорить по существу. И это не помешало ему опубликовать свою книгу, продукт его странного творчества» . Речь идет о другой монографии Поршнева, который больше известен как историк. Впрочем, пробовал силы он и в психологии, и в физиологии, и в других науках, постепенно подбираясь к своему opus magnum, написанному на стыке разных дисциплин и производящему впечатление скорее фантастического романа, чем научной монографии. К глубинной связи между этими жанрами я еще вернусь, а сейчас отмечу, что пренебрежительное отношение к фактическому материалу — «хлебу» ординарного ученого (А. Гуревич пишет, что «ремесло нашей профессии со всеми его трудностями его никогда не привлекало; его обобщения — строго говоря, не обобщения конкретного материала, а идеи общего порядка, к которым потом уже подгонялся материал истории, долженствовавший их не проверить и не изменить, уточнить или даже опровергнуть, но иллюстрировать, подтвердить» ), сочеталось у Поршнева со сверхчеловеческим статусом, который он приписывал сциентисту: «Ученому всё дозволено — всё перепроверить, всё испробовать, всё продумать, недействительны ни барьеры дипломов, ни размежевание дисциплин» (стр. 16). Но как доказать, что сциентист не дрожащая тварь, зарывшаяся в горах фактического материала, а тот, кто право имеет? Необходимо найти точку, в которой будет схвачена и проявлена сущность человека, а тот, кто это сделает, подтвердит уже собственный сверхчеловеческий статус. Отсюда зацикленность на вопросе антропогенеза, отсюда огромная роль, которая приписывается естественнонаучному подходу в его решении: «Решение спора должно исходить прежде всего от естественных наук. В силах они или бессильны с достаточной полнотой объяснить особенности жизнедеятельности высших приматов до Homo sapiens, как и объяснить его появление? Если в силах — ничто не вправе их лимитировать» (стр. 12).
#Сциентизм неотделим от прогрессизма. Вот и Поршнев понимает историю как непрерывно ускоряющийся и уплотняющийся прогресс: «…первое звено — царство полной несвободы, ибо отсутствие частной собственности и эксплуатации, классов и государства вовсе не означает, что доисторический человек хоть в ничтожной мере властен над вещами и своими действиями; человек тут еще много более раб, чем при рабстве […] На противоположном, полюсе прогресса, при коммунизме — торжество разума и свободы» (стр. 22-23). Поршнев уверен, что модель такого движения — экспоненциальная кривая, которую мысленно можно продолжить в прошлое. Рано или поздно она упрется в нулевую точку — она-то и кажется Поршневу моментом антропогенеза.
Вот мы и подошли к тому вопросу, который был задан в самом начале: сциентизм через Поршнева заявляет претензию на способность собственными силами разгадать тайну антропогенеза. Но в итоге мы видим лишь крайнюю точку, в которую поршневская экспонента упирается — за ней провал, слепое пятно в гносеологии. Пропп, намного раньше разглядевший эту пропасть, предпочел отойти в сторону. Поршнев замирает перед ней, не в силах перепрыгнуть или хотя бы навести устойчивый мост, начинает оглядываться по сторонам — и обнаруживает, что первым сюда дошел основатель европейского сциентизма: «Это старое размежевание, ведущее начало со времен Декарта. Он, один из великих зодчих материализма, в то же время был решительно за прерывность, за бездонную пропасть» (стр. 38) между человеком и животным. Уже несколько столетий секулярная наука пытается то перейти декартову пропасть мелкими шажками эволюционизма, то обогнуть ее хитрыми извилистыми тропами диалектики. Поршнев увидел на дне пропасти обитателей — антилюдей и антиживотных — которых и объявил недостающим промежуточным звеном между животным и человеком. Но зияющий гносеологический провал никуда не делся, а значит, антропогенез остался неразрешимой в рамках этой парадигмы загадкой.
