Почему история не наука, и почему это не плохо.
Ощущая себя частью сциентистской цивилизации, которая достигла к XXI веку планетарных масштабов, мы (современные люди) взяли науку главной мерой всей человеческой деятельности. Эпитет «ненаучно» в отношении любой идеи равен приговору, а «лженаука» или «лжеученый» стали несмываемыми стигмами, в то время как любой автор, работающий вне мистико-религиозного дискурса, старается обеспечить научность хотя бы косметически. Вместе с тем, наука – достаточно новый по историческим меркам способ приращения знания, как и цивилизация, породившая это культурное явление. Между тем, когда Геродот писал свою «Историю», ему в голову вряд ли могла прийти мысль, что он занимается чем-то вроде науки, и если бы ему объяснили, что это такое, держу пари, он бы горячо от нее открестился. И это вступление уже приводит нас к тому, что все-таки что-то не так с методологией исторической дисциплины, ведь упомянутое античное произведение, как правило, считается (с оговорками) одним из ее ранних столпов.
Проблема 1. Экспертиза и концепции.
К Геродоту мы еще вернемся, а сейчас первая и довольно очевидная проблема, что приходит на ум при анализе научных критериев истории – это неизбежность экспертных интерпретаций при работе с историческим материалом. К истории не могло бы быть вопросов, ограничивайся она простым восстановлением таймлайна: год X день Y место Z события A1,…,AN; год X день Y+1 место Z события B1,…,BN; и т.п. Если бы все было так, то претензии некоторых одиозных фигур на математическую точность своей дисциплины могли бы иметь под собой какие-то основания. В самом деле, современное источниковедение может (хоть и с некоторым приближением) обеспечивать пошаговое приращение достоверности при замене старых источников новыми, более достоверными, или при открытии их неожиданной комбинации, пролившей свет на новые подробности. Но тот, кто хоть краем глаза видел исторические монографии, должен понимать, что это лишь малая часть исследовательской работы. На деле центральный мотив исторической науки – это построение концепций. В лучшем случае это будут системные взгляды на определенные исторические явления, пытающиеся обозначить скрытые связи между событиями одной категории. Например, как был устроен хозяйственный уклад Золотой орды или в чем была государствообразующая роль церкви в Священной Римской империи после Схизмы. В худшем случае за невысказанную цель работы ставится утверждение уже сложившихся полумифологических концепций. Такие исследования можно легко распознать по необдуманно рассыпанным по тексту модернизмам. Например, с легкой руки нерадивого исследователя, который сам того не замечая подчиняется диктату Слова, у родоплеменных образований, еще понятия не имевших даже об идее государства, может появиться какая-то экономика.
Концепции всегда несут субъективную экспертную оценку, каким бы многопрофильным спецом ни был отдельный эксперт. Он всегда находится в перекрестье разнообразных влияний, начиная от политических предпочтений, заканчивая научными убеждениями, школой и в широком смысле ценностями, заданными ЛКС. Шаблонами языка, наконец. Поэтому прогрессивный профессор из какого-нибудь Беркли может написать книгу по роли гомосексуальности в культуре Древней Греции, тогда как завзятый консерватор - предложить на суд научной общественности исследование, опровергающее терпимость эллинов к этому явлению. Причем оба будут убедительно использовать систему из разнообразных источников, и оба могут быть правы на некотором своем уровне обобщения. Качественные обобщения, предпринимаемые практически в любой монографии, которая стоит хоть немногим больше сухой дохлой мухи, входят в противоречие с позитивизмом, на котором основана парадигма научности. Отсюда современная нам патологическая боязнь широких обобщений не только в исторической, но шире во всей гуманитарной сфере, что не может нас радовать.
Проблема 2. Сингулярности историографий.
Вторая проблема с научностью следует из первой: концепции застывают в догмы, складывающиеся в непререкаемые историографии. Как правило, история «устаканивает» по некоторой проблеме одну-две (реже три) магистральные концепции развития событий и едет дальше по этим рельсам. Часто бывает, что по той или иной причине (часто к самой науке не относящейся) устоявшаяся концепция «побеждает» конкуренток и становится в общественном и даже экспертном сознании де-факто истинной. Очевидный пример – это пути норманизма и антинорманизма, последний из которых был вытеснен в маргиналы, не говоря уже об альтернативных концепциях. Так несколько «железных дорог» вырождаются в монорельс, который спрямляет путешествующие по нему извилины исследователей десятки лет, пока не произойдет очередная парадигмальная революция, ломающая устои. Я думаю, читатели уже сами догадались, что такие революции далеко не всегда означают освобождение от заблуждений и приближение к истине. Порой одни заблуждения приходят на смену другим, и обусловлено это культурой. Здесь можно вспомнить многое. Примордиализм и конструктивизм в истории наций, расовый и популяционный подходы в истории регионов и этносов, полицентризм и моноцентризм в происхождении человека (хотя это уже скорее вопрос антропологии). Волны притяжения, испускаемые подобно сингулярностям крупными общепринятыми концепциями, которые в свою очередь обусловлены большими культурными процессами, порождают эффект линзы, корректируя траектории мыслей.
Вернемся к началу заметки, где я обозначил не вполне адекватную оценку Геродота. Этот пример указывает нам на третью типичную проблему при анализе исторического материала: неизбежные анахронизмы вследствие неадекватности восприятия исторической ментальности. Вопросы ментальности в целом поднимаются, да, и чем ближе дата самого исследования к современности, тем больше предпринимается попыток учитывать этот момент. К сожалению, большинство из них тонет в неадекватности восприятия Другого современной Западной культурой, о чем я уже писал («Восприятие Другого как корень глобального кризиса современности», цепочка постов со ссылками на предыдущий заканчивается здесь:
Культурный тип Личности склонен, пожалуй, более прочих видеть в представителях иных культур и иных исторических эпох свое кривое отражение, в котором на искажения можно не обращать внимания. Предметом анализа и корректировок в интерпретации фактов становятся количественно воспринимаемые оптические иллюзии, а не качественный разрыв между культурно-историческими субъектами. И чем дальше рассматриваемая историческая эпоха от современности, тем печальнее результат, и мы легко теперь можем увидеть, откуда растут ноги у анахронизмов «наций», «государств», «экономики» и прочих, спроецированных в средневековье и даже позднюю МРС. Мы не вполне адекватно можем оценить даже источники, написанные в наполеоновскую эпоху, ибо ее ментальная картина, хоть и относительно близка нам, но все же отличается. Отсюда ошибки в считывании мотиваций, выстраивании логики событий.
Есть еще одна проблема, связанная с картиной ментальности. Хоть авторы и обращаются к метафорам исторических субъектов, пытаясь восстанавливать их судьбу, ибо это древний и достаточно интуитивный способ мыслить в больших социокультурных масштабах, - собственно субъектность систем-акторов исторического процесса не осознается. Все упирается в анализ событий вокруг ключевых личностей, уровень обобщения на субъектность ЛКС если и присутствует, то в качестве дополнительного, необязательного и методологически не проработанного, порой даже вовсе неосознанного.
Если первые две проблемы из перечисленных выше задают конфликт с идеалами позитивизма в силу самой сущности исторического исследования, то третья хоть и находится формально в соответствии с оными, но указывает нам на изъяны самого позитивизма. Наука в целом как подсистема культуры с каждым годом все более стагнирует и все менее способна к продуктивному результату (см. «Пропедевтика постнауки» здесь:
Если исторической дисциплине оставить свои претензии на научность, принять свою первую проблему как особенность, а над решениями второй (институционально) и третьей (философски) как следует поработать, то это сможет привести если не к интеллектуальному перевороту, аналогичному становлению научной парадигмы в ходе Нового времени, то к событию, по значимости сравнимому с оформлением самой дисциплины истории. Это может стать ее вторым рождением, но уже в обновленном виде. Ведь при смене исследовательской парадигмы таким образом становятся возможными следующие два важных шага. Во-первых, шахтерам штрека, гонящим наверх пустую породу исторического знания, для ее обогащения стоит проломить как можно больше междисциплинарных коридоров к иным штрекам, и чем новее и неразработанней они будут, тем лучше. Во-вторых, смелым рудокопам прошлого, кто не побоится пойти против научного истеблишмента и мейнстрима (а такое столкновение неизбежно), стоит взять на вооружение новый инструмент по добыче руды. Это принцип реконструкции ментальности исторического периода и региона, вдохновленный структурной антропологией Леви-Стросса и провозглашенный Пелипенко в его исследовании МРС («Мифоритуальная система культуры», конец цепочки здесь:
В условиях почти что полного отсутствия источников в первобытности и архаике для культурологов и историков культуры реконструкция становится основным инструментом, а для исследователей, занятых более богатыми на источники эпохами, она станет важным подспорьем для понимания предмета и построения самых неожиданных на сегодня концепций.
2020г
Иллюстрация: графика Анатолия Фоменко
