***
Что думал на этот счёт Маркс, установить, как замечает В. Ниппель (2018), не совсем просто, поскольку об Античности тот высказывался крайне скупо, и любая реконструкция его взглядов на вопрос всегда вынуждена связывать воедино обрывки мыслей из текстов самых разных жанров, разнящихся по целям и датам написания.
Всё же он считал (1848), что «история всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов»; в число этих сражавшихся им включались «свободный и раб, патриций и плебей», которые «вели непрерывную … борьбу, всегда кончавшуюся революционным переустройством всего общественного здания или общей гибелью борющихся классов». Приводит эта борьба, как уверял Маркс (1859–60), к социальной революции и смене т.н. «общественно-экономической формации», она же способ или метод производства, в числе которых он выделял следующие: «азиатский, античный, феодальный и … буржуазный».
Это буквально всё, что он успел сказать на эту тему: согласно Ниппелю, других высказываний Маркса на тему пресловутых формаций просто не существует, раздувать из этого полноценную теорию пришлось уже последователям. При этом Маркс честно признавался, что к подобному мировоззрению пришёл уже в 1844–45 гг., из чего следует, «что оно не представляло собой следствия многолетних исследований и размышлений на тему экономики».
Согласно Д. Льюису (2018), в систему и непререкаемую догму эти наброски превратил уже Сталин, который в книге «О диалектическом и историческом материализме» (1938) избавился от «азиатского метода производства», перед античным же, теперь называемым «рабовладельческим», установив т.н. «первобытно-общинный строй», неизвестный Марксу и заимствованный у Энгельса, венчал же всё неизбежный триумф социализма или коммунизма, которым вменялось сменить «буржуазный капитализм» нашего времени.
В результате, по словам этнолога В. Р. Кабо (1995), наблюдавшего всё это самолично, в СССР «общественные науки жили по своего рода армейскому уставу, одобренному и спущенному верху»: описанная «схема, созданная в 1930-е годы, как неприкосновенная догма благополучно дожила до 1960-х годов, а в несколько улучшенном, модернизированном виде … сохранялась до самого недавнего времени». Да так-то и в наши дни неискушённый человек легко может искренне вообразить, что тот же «первобытно-общинный строй» — это не маргинально-марксисткий термин, но самый взаправдашний научный.
Сомнительным является уже отождествление «рабовладельческого общества» с античным периодом. В академической среде, начиная с К. Хопкинса (1978) и М. Финли (1981) принято считать, что на протяжении истории таких обществ существовало не менее пяти. За исключением классических Греции (точнее, Афин) и Рима все прочие относятся к Новому времени: это — европейские колонии в Новом свете, включая американский Юг (и Россию - прим. Острог). Однако с той поры, сообщает Льюис, вышло немало исследований, демонстрирующих ключевую роль рабства в экономике самых разных обществ и/или периодов, в число последних входят как Средние века, так и сер. XX в. Что немедленно перемешивает все «формации», оставляя в них немного смысла: ведь рабовладение оказывается не некой стадией, неизбежно уходящей в прошлое, но вновь и вновь возникающей реалией.
Подобный подход, именуемый историцизмом, что любопытно, был полностью чужд Платону, который верил скорее в циклы (которые выводил, например, в Pol. 273), полагая, что за подъёмом легко может следовать упадок. Также на взгляд философа, как указывает Дж. Вайлд (1953), Каллиполис — вовсе не неизбежность, а человек — отнюдь не безвольная марионетка безликих социальных сил.
Уже древние заметили, что человек по своей природе весьма консервативен, по определению не доверяет всему новому, и чтобы обойти эту особенность, придумали любопытный приём. Для Платона и Ксенофонта, пишет П. Видаль-Накэ (2001 [1981]), «прошлое — больше не прошлое, а настоящее, каким его желали бы видеть, это то, что можно противопоставить неотвратимости развития»; они, по словам Р. Ю. Виппера (2006 [1916]), «смело переносят теории наилучшего общественного строя и проекты реформ в виде идеальных картин на глубокую древность».
Широко известно, что среди предшественников своей утопии Платона видел в первую очередь Спарту, — впрочем, правильнее сказать, что это сами Афины, по мнению философа, в своё время очень напоминали Лакедемон. Как он уверяет, когда-то давно — а именно за 9 тыс. лет до Солона, во времена их великого противостояния легендарной Атлантиде — они уже были идеалом общества, однако затем подверглись вырождению. Как замечает Видаль-Накэ (2012 [2005]), читая «Тимея» и «Крития», мы убеждаемся, что строй, в те времена присущий родному полису Платона, «странным образом напоминает „Государство“».
Может показаться, что здесь взгляд Платона совсем не напоминает марксистский, который вроде как верит в беспрецедентный характер будущего коммунизма… однако этот взгляд они легко умудрялись совмещать с полностью противоположным. Всё дело в самой первой «формации», пресловутом «первобытно-общинном строе», который только на русский переводят так «легитимно», прочие же языки более или менее сохраняют смысл оригинала: Urkommunismus. Ведь во времена Маркса и Энгельса было принято считать, что в условиях некоего первобытного коммунизма древнейшие люди и жили; так что и тут подразумевается некое возвращение к реалиям, уже имевшим место. Как пишет Кабо, «будущее коммунистическое общество … будет повторением — на новом, более высоком уровне, на новом диалектическом витке — первобытно-коммунистического общества». Ведь окончательно победить «буржуазию» можно только уничтожив каждый существующий bourg, т.е. город.
Арт Владимир Овчинников. Прощание. 1985
