РУССКАЯ МАТРИЦА: ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ, 6. Окончание
Здесь мы подходим к вопросу о втором обозначенном в начале статьи контексте – внешнем, общемировом. Очевидный факт, что Россия существует не сама по себе, а в общемировом контексте, часто недооценивается, а то и вовсе игнорируется: похоже, риторика изоляционизма оказывает ещё и некоторое подсознательное воздействие. Однако, чтобы понять, что происходит с Россией, без обращения к общемировым процессам не обойтись.
На протяжении долгого времени Запад был для российского либерала светом в окне, твёрдым берегом ценностей и смыслов, т.е. едва ли не некой метафизической альтернативой РМ. Для многих, впрочем, таковым он остаётся и сейчас. Но неумолимая историческая динамика добралась и до Запада. Подробно о его нынешнем кризисе здесь поговорить не удастся. Ограничусь лишь важнейшими тезисами.
Нынешний кризис – это не кризис отдельных обществ, а всей макрокультурной системы, пришедшей в I тыс. до н.э. на смену Древнему миру, и которую уместно назвать логоцентрической. Подробный разговор о генезисе и свойствах этой системы здесь невозможен, но нельзя не упомянуть главное. Мир, в котором сакрализованное Слово/Логос служило духовным Абсолютом и источником реальности, распадается. Слово исчерпало свои культуротворческие возможности, и постмодерн подвёл под ними черту. Слово, погружаясь в энтропию релятивизма, более не является ни двигателем культурной динамики, ни маской самой Культуры. Логоцентрические дискурсы, от книжной культуры в целом до религии, философии, науки и искусства, отмирают или маргинализуются. Одни быстрее и заметнее, другие – медленно и подспудно. Но, как говорится, процесс идёт, и повернуть его вспять невозможно. Перерождается и сама человеческая ментальность. В русле, грубо говоря, «правополушарного реванша» рождается новый культурно-антропологический тип – постлогоцентрический, носитель своеобразной новой естественности. Но и о нём сейчас подробный разговор невозможен.
Финалом, финишной прямой 2,5-тысячелетней логоцентрической эпохи явилось 500-летнее господство Западной культурно-цивилизационной системы. Если отбросить метафизический стереотип, что актуальная для внутреннего наблюдателя культура существует «вообще-и-навсегда», то нетрудно увидеть, что послевоенная трансформация Запада – не результат каких-то краткосрочных конъюнктур, а имеет гораздо более глубокие причины . А именно: исчерпание логоцентрической культурной парадигмы и порыв к выходу за её пределы. Из этого следует множество разнообразных и исключительно важных выводов. Но в любом случае следует иметь в виду, что независимо от того, каким путём пойдёт эволюционный мейнстрим, прежнего Запада, который для российского либерала-гуманиста был вожделенной целью, больше не будет. Устойчивость миража твёрдого берега – вопрос времени, причём ближайшего.
Из этого следует, что ориентация Русской Европы на Старую Европу и, в широком смысле прежний Запад, становится всё более зыбкой и беспочвенной. Такие, казалось бы, незыблемые точки опоры, как права человека, всеобщее избирательное право, институциональные принципы представительной демократии и т.п. фетиши придётся волей-неволей отбросить, ибо европеизм только в том случае может иметь надежду на историческое будущее, если сделает решительный поворот от постмодерна к нереализованным потенциалам Модернити. Хотя, судя по состоянию общественного сознания нынешнего Запада, надежда на такой поворот невелика. Да, тенденции есть: поднимается бунт против леволиберального истеблишмента с его безумно-самоубийственной толерантностью, пресловутой политкорректностью и мультикультурализмом. Но не поздно ли? Впрочем, лучше поздно, чем никогда.
Двигаясь в своём эволюционном фарватере по пути построения уникальной антропно (персоналистски) ориентированной культурно-цивилизационной системы, Запад дошёл до края, и теперь мы наблюдаем единственный пока в истории кризис антропоцентрической, а не социоцентрической системы.
Если хотя бы Центральная Европа сумеет вырваться из смертельного пике саморазрушения, то это даст Русской Европе пусть призрачный, но всё же шанс. Главный вопрос в том, по силам ли постимперской цивилизации породить хотя бы относительно жизнеспособные формы за пределами РМ? Хотелось бы ответить «да», но веских оснований для такого ответа недостаточно. Гипотетическая Русская Европа, как слабое образование, вряд ли победит давление двух факторов: дурной наследственности РМ и системного кризиса Западного мира. Саму же РМ на обломках квазиимперии может ожидать долгая жизнь после смерти. Этот беспокойный и суетливый зомби станет свидетелем или даже немножко участником борьбы за «русское наследство», которая будет иметь место в любом случае.
Утратив геополитическую и государственно-институциональную почву, РМ как культурный и ментальный феномен может догнивать на построссийском пространстве достаточно долго. Даже неопределённо долго. Но в общеисторическом масштабе это догнивание не выйдет за пределы малозначительного периферийного явления. При этом этнос носитель скорее обречён на вымирание и растворение, нежели на устойчивое воспроизводство в изоляции.
Таким образом, можно подытожить: век между 1917 и 2017гг. стал для РМ финишной прямой – эпохой её наивысшего могущества, надлома и катастрофы. Породить из своего чрева ещё одну хотя бы относительно жизнеспособную матрёшку более мелкого калибра, по всей вероятности, не получится. Во-первых, иссякают ресурсы, а во-вторых, степень ментального раскультуривания и обнажения лежащих в основе РМ примитивных программ насилия и господства столь велика, что ещё одно её преображение/переформатирование просто трудно себе представить. Русское Должное не реанимируемо. Путь деградации ещё не пройден до конца, но пройдены все развилки, и свет в конце тоннеля не появится. Скорее кончится тоннель.
Оптимисты-прогрессисты ввели в оборот поверхностный мем о «возвращении на столбовую дорогу развития человечества». А дорога эта, разумеется, ведёт к свободе, демократии и гуманизму. Но дело даже не в том, что РМ ни на какую дорогу возвращаться не способна и не желает, а в том, что и дороги такой нет и никогда не было, как не было никогда единого человечества. В контексте нынешнего системного кризиса такие универсалистские обобщения выглядят особенно жалко. Нет никакой столбовой дороги, а есть самостоятельно эволюционирующие кусты больших культурно-цивилизационных систем (форм). И если есть у них нечто общее, то разве что направление развития: от простого – к сложному, от меньшей внутренней дифференциации к большей, от меньших уровней свободы самореализации – к большей, от менее высокой жизнеспособности – к более высокой. Есть и некоторые другие критерии, но то – отдельная тема. Каждая из систем по-своему решает ключевую антропологическую проблему: соотношение социального и индивидуального (персонального). Последние десятилетия показали, что присущая Западу атропоцентрическая парадигма решения этой проблемы – не универсальна. Свидетельство тому – провал большого модернизационного проекта и системный кризис самого Запада, имеющий, прежде всего, экзистенциальное и антропологическое измерение.
Испытав невероятный взлёт усложнения в конце прошлого и начале нынешнего века, мир берёт тайм-аут и проваливается в более чем закономерный в таких случаях процесс вторичного упрощения. Это не значит, что дальнейшее усложнение отменяется: просто для него требуется основательная расчистка. В мире, с точки зрения эволюционной динамики, которая, как ни прискорбно, совершенно безразлична к вопросам гуманизма и морали, накопилось очень много лишнего, тормозяще-избыточного: производств, социальных структур, форм, институтов, информации, идей и, среди прочего, как это ни цинично звучит – самих людей. Но выжить хотят все, и потому силы упрощения отчаянно наступают по всему фронту. Их противостояние тенденциям дальнейшего усложнения приобретает глобальный характер. Дилемма проста и жестока: либо ценой основательной расчистки прорыв на следующий виток усложнения, либо провал в тотальное упрощение, консервация и глобальное торможение эволюционной динамики. Первый вариант сулит решение проблем, которые современный мир решить не в состоянии, но требует не меньше чем антропологической революции, на которую способна лишь весьма небольшая часть населения наиболее развитых стран. Второй вариант, снимая экзистенциальное напряжение, гарантирует деградацию и откат к рецессивным культурно-цивилизационным формам.
РМ, следуя свой природе, разумеется, стоит на стороне сил упрощения, хотя и не возглавляет их: в авангарде здесь оказывается воинствующий ислам. Но участие в общем наступлении на лагерь усложнения даёт РМ некоторый дополнительный ресурс: главным образом, геополитический и психологический. Немного, но всё же. Следует также учитывать, что прямое силовое столкновение между простым и сложным в тактическом измерении часто выигрывает простой. Сейчас мы наблюдаем момент, когда мир сложности постепенно оправляется от первых тактических поражений и медленно перестраивается для более адекватного реагирования. И хотя победа его не предрешена, она всё же более вероятна, чем разворачивание корабля эволюции в обратном направлении. Если такое возможно, то любые разговоры о каких-либо закономерностях в истории просто теряют смысл. Иное дело, что Запад, каким мы его привыкли видеть и понимать, скорее всего, «битвы титанов» не переживёт, и эстафета усложнения перейдёт к другим народам и культурам. Прежде всего, дальневосточным. Похоже, наступает их время.
Что же до России, то её будущее незавидно. Бытие в РМ исчерпывается, а иных форм бытия она не знает. Разве что призрачная Русская Европа. Увидим…
