Михаил Куликов: О КРИЗИСЕ СОВРЕМЕННОГО ЗАПАДА (Часть 3)
Возвращаясь к Западу, подробное обоснование того, что описанная ситуация крайне нездорова, излишне, но вкратце сводится к следующему. Во-первых, нешуточные табу на общественную дискуссию по целому ряду проблем не могут способствовать адекватному дискурсу. Возвращаясь к теме нацистской Германии (как самого яркого поляризатора) и национализма как явления, окруженного социальной стигмой усилиями либерально-демократического истеблишмента, отсутствие объективной дискуссии подрывает сами устои западной рациональной мысли и личностной санкции на свободу высказывания. А сегодня под ударом свобода не только высказывания, но и мысли как таковой. Право слово, это смехотворно. С таким же успехом можно дрожать над обсуждением Римской империи времен тиранов и не иметь морального права говорить о ее культурных достижениях.
Во-вторых, подобное положение дел работает на дезинтеграцию гражданского общества, обособляя самые архаичные и консервативные слои в реальную политическую силу, а подлинных интеллектуалов смещая в маргинальщину (к примеру, то и дело появляются случаи лишения степеней крупных ученых по самым абсурдным поводам). Тут стоит упомянуть, что критерий научности, основанный на индексах цитируемости и рецензировании, который принят в современной научной среде и считается универсальным фильтром в самоорганизующейся системе, не столь безотказен как принято считать. Если в социуме распространен набор табу на озвучивание и осмысление определенных тем, то никакое издание не рискнет печатать результаты "неоднозначных" исследований, а если таковые каким-то образом проскочили первичный неформальный фильтр, то другие авторы три раза подумают перед тем как заниматься цитированием такой публикации.
Но мы отвлеклись. Кроме институциональных последствий, существуют еще и индивидуально-психологические, которые перетекают на социокультурный уровень. Строго секулярная основа мейнстримной политики с ее "идеологией", которая частенько предстает симулякром на службе крупных коммерческих интересов, входит в клинч не только с конкурирующими политическими моделями прошлого, но и с постепенно просыпающимся метафизическим голоданием в ментальности масс. Особенно это заметно среди молодых людей, проявивших жажду к "новой искренности" среди стагнирующего постмодерна с его неизбывной иронией. В итоге чем полярнее, экстремальнее идея, тем успешней она захватывает молодые умы. К сожалению, зачастую это касается или самых архаичных, или самых безумно "прогрессистских" дискурсов, усугубляя общую поляризацию. В частности, это создает благоприятный климат для вербовщиков разнообразных религиозных и околорелигиозных экстремистских организаций, особенно среди молодняка из интегрируемого большим обществом варварского субстрата (здесь варварство не публицизм, а термин из СТК и цивилизационного анализа, означающий социокультурную стратегию адаптации архаичного индивида к реалиям государственного и городского бытия). Излишне упоминать, что это еще более усугубляет и так тяжелейшие проблемы интеграции чужаков с совершенно иной ментальностью из другого исторического периода.
Это подводит нас к третьему пункту: беспрекословно главенствующая либеральная антропология задает совершенно неадекватный режим отношения с Другим. Речь здесь как об иных культурах, пребывающих в собственном историческом времени и представляющих совершенно иной тип доминирующей ментальности, так и об отдельных их представителях. Примеров множество, начиная с наивной идеи решить проблему демографического спада ассимиляцией чуждого культурного субстрата с совсем иными ценностями, что легла в основы политики мультикультурности, и заканчивая сегодняшними проблемами этнических ОПГ в центре Западной Европы.
Что же это означает? Что Западная цивилизация исчерпала себя и находится в состоянии агонии? Думается, да и нет одновременно.
Важно понимать, что описанная деградация социокультурного поля идет на фоне глобальной реконфигурации культуры, съезжающей с отжившей свое макрокультурной парадигмы логоцентризма. Кроме описанных симптомов наблюдается общее упрощение дискурсов и знаковых систем, особенно языковых. Стоящий в центре культурного космоса Логос (как записанное слово) потерял свою культуротворческую функцию, и медленно, но верно заменяется Цифрой. Тексты становятся все меньше, значение слова лонгрид сегодня соответствует длине этой скромной по меркам XX века статьи, если не меньше. Смысловое наполнение текстов тоже упрощается – развернутость содержания отражает количественные показатели формы. Сознание становится все более аудио-визуальным, при этом страдают даже отдельные (крупные) формы такого типа, будучи основаны на линейных текстах, переведенных в последовательность событий на экране и озвученные чьим-то голосом. Умирают не только роман, большое кино, статья и эссе, но и жанр крупного видео-интервью. Цифровое сознание фрагментируется, а продолжительность концентрации внимания становится все меньше. Причем цифровизация сознания наблюдается не только среди «новых людей», миллениалов и «поколения Z», но и среди погруженных в интернет представителей старших поколений. Включенность в интернет меняет нас. Новая парадигма социального бытия перестраивает нейронные связи, переориентирует наше сознание на иные знаковые системы. В этом контексте деградация обобщенно общественного дискурса на Западе, оплоте самой конкурентно успешной логоцентрической традиции, приобретает совсем другие краски, становясь в ряд общей симптоматики переходного периода Культуры.
