И ЛЮДИ, И ЗВЕРИ, И БОГИ
/Colonel Kurtz & Baron Harkonnen/
Полковник Куртц и Харконнен — барон
Из Дома Харконнен, с обритою башкою,
Как это и положено изгоям.
Раскрывший клешни ракоскорпион.
Ни первый, ни второй не Аполлон —
Но эталон отменного злодейства,
Естественно, не чуждый лицедейства.
Диктатор джунглей и пустынный игемон.
Полковник Куртц стал Богом. Тёмный Хаос,
Добра и зла не ведая совсем,
Из ничего подняв, соделал всем —
И вот, ужасным телом колыхаясь,
Вознёсся зверь и богом стал на время.
Бог пал — и зверем сделался на миг.
Уолтер Куртц хороший ученик,
Способный потянуть такое бремя.
Свобода убивать — и быть убитым.
И как Атлант с горою на плечах,
Он груз несёт, горит во всех печах,
И влажен воздух джунглей ядовитый.
Он монструозен — он богоподобен,
Он камнем выдвигается из Тьмы.
Его глаза-улитки холодны,
Тяжёлый лик его внутриутробен.
Глаза застывшие слеза не увлажнит,
Он лица жёлтые во тьме не проклинает.
Полковник Куртц опять припоминает
Отрубленные ручки малышни.
Вот синий геральдический грифон
С баронского герба взирает хищно,
Как воплощенье власти тираничной,
Которой преисполнился барон.
Барон немногословен и суров —
И не лишён жестокого коварства,
Лукавства, лицемерия и барства,
Утопшего в зловонии жиров.
Он жуток, хладнокровен и опасен.
Он неприятен, невообразим...
Его злодейский шарм неотразим,
Его потенциал взрывоопасен.
Огромен телом сверх возможных мер.
Чудовище, обжора, зверь, развратник,
Коварный интриган и вкрадчивый похабник —
Языческий колосс без полумер.
И даже так: весь в язвах и заглушках,
В нарывах чёрных рыжий психопат.
Летающий толстяк, космический пират,
Терзающий живые секс-игрушки.
И в красной тоге сердобольной тушей
Он может скинуться, прекрасного не чужд,
Народных не отторгнув втуне нужд,
Упитанным вот этаким вот душкой.
Да, сиридар-барон планеты Гьеди Прайм
Быть может многолик, но суть его всё та же —
Прижав к груди, на атомы размажет,
И рассуёт доход по тайникам.
Superbia, invidia, ira —
Сколь многим в жизни был он им обязан!
И никакой условностью не связан,
Злодеи в этом деле мастера.
Да! К чёрту философию и стыд!
Шаддам — ничтожество, Атрейдес — честный дурень.
Безумен Куртц, Владимир авантюрен —
И вечно голоден, покуда не убит.
Гордыня, зависть, блуд, обжорство, алчность, гнев,
Чревоугодие — естественно! Жиртрестом,
Способным съесть планету в два присеста,
Хтонических подобием божеств,
Эпикурейцем смотрится барон.
Ценитель тонких вин, до явств весьма охочий,
Галактикой желал бы он ворочать,
Свернувшись в центре, словно эмбрион.
Luxuria и gula, верный друг —
Есть деньги, трахать деньги, славить деньги
И величать, с говна снимая пенки,
Распухнув в паутине, как паук.
Жрать, жрать и жрать — отменный аппетит,
К его услугам целая планета.
Барон свою подсчитывает смету,
Арракис его ручку золотит.
Он жрёт и пьёт, ворует и ебёт,
Что движется — а что уже скончалось,
Он двигает и трахает, не каясь.
А отымев — поджарит и умнёт.
Китовый мех, меланжевый запас,
А в закрома текут потоки спайса...
И Сардукары сходят в ритме вальса
В пустынный мир, где фримены намаз
Творят и ждут мессию, Муад'Диба.
И Зверь Раббан — законченный садист,
Абсурдно гневен, глуп и неказист,
«Мудир-Нахья» — гребёт для дяди прибыль.
В глазури чукку, жареного зайца
Под соусом кепеда жрёт барон,
Пока за легионом легион
Из фрименов вытапливают сальце.
Барон умён, безжалостен, жесток,
Садист и гедонист, убийца и насильник, —
А между тем в пустыне супротивник
Окреп и возмужал — иссяк грузопоток!
Горят враги на медленном огне.
Вопят в кипящем масле, задыхаясь...
Летающая туша, колыхаясь,
Виднеется в застенка глубине.
Суспензоры влачат барона плоть
И низкий голос рявкает свирепо...
Быть может, это смотрится нелепо,
Но жизнь его — одна сплошная злость,
Шантаж, предательство, уловки всех сортов...
Игрок азартный, пользу извлекавший
Из всех и вся, но всё же проморгавший
Опасность вольных фрименских гуртов.
Его паучьи чёрные глаза
Заглядывают в душу, чуя падаль —
Шаддам Коррино, горе-император,
У фрименов в плену, и лезвием ножа
Дурацкая Раббана голова,
С покатых плеч ссечённая, в корзину
Летит, широкий рот в агонии разинув —
И Сардукаров армия мертва!
Племянник Фейд-Раута — злой хорёк,
Комок кручёных жил, свирепости и нервов,
Что ищет себе место для маневра...
И даже лучших он не уберёг -
Ментат де Вриз и Веллингтон Юэ.
Две безнадёжно падшие монады,
Пропитанные сплошь змеиным ядом.
Ушедшие навек в небытие.
Но Алия — вот в ней-то вся надежда!
Любимая внучонка, гом джаббар
Вонзившая в барона, как комар
Свой хоботок — давно уже легенда.
Как жало скорпионово, игла,
Пронзив дедули плоть, вгоняет дозу яда...
Атрейдесы — баронские змеята,
Хоть собственная vita истекла.
Орудует ужасным крис-ножом,
Сражая павших в битве сардукаров,
И жутенькая девочка в угаре
Куражится над скрюченным врагом.
У фрименов зовётся Коан-Тин —
Ребёнком притворившийся для виду
Дух мерзости, девчонка боевито
Кромсает взрослых, как моджахеддин.
«Без ног ходящий смерти женский дух»,
С «широким щедрым ртом» и синими глазами
Под бронзовыми, шапкой, волосами,
Задорный взвизг и — нож по горлу в-жух!
В её душе ворочается дед,
Как утверждают Бене Гессериты —
Прошедшим воплощением несытый,
Посмертных втуне алчущий побед.
О, девственная ведьма! Глупых масс
Объект чудовищного богопочитанья,
Которому вовеки нет названья
Иного, нежели bull shit and fuck' in ass.
Блудница девственная, матерь без детей,
Однажды с криком выбившая стёкла —
В один прекрасный день, таинственный и блёклый,
Ища иных отравленных путей.
Святая Алия Ножа летит в окно,
Кричит в ней гхола дикого барона.
И в говна катится упавшая корона...
Про это снимут новое кино.
Вращается во мраке Гьеди-Прайм,
Планета чёрная, как шарик антрацита,
И фрименская в вакуум касыда
Псалмом летит, несётся по мирам.
Луна сражает редкой желтизной,
Над городом единственным нет света.
Всевечный мрак зловещая комета
Пронзает своей яркой белизной.
Superbia — гордыня,
Invidia — зависть,
Acedia — уныние,
Avaritia — алчность,
Gula — чревоугодие,
Luxuria — похоть,
Ira — гнев.
* bull shit and fuck'in ass (иносказательно) бред сивой кобылы и чёртова задница.
Арт: Colonel Kurtz Painting by KulturArts Studio - Apocalypse Now 1979
