Мечтает ли Ктулху о Силиконовой долине?
В мифологии CCRU лемурийское обозначает прежде всего режим существования, который нарушает привычные границы: между прошлым и будущим; между реальным и вымышленным; между человеком и нечеловеческими агентами; между научной моделью, культурным символом и оккультной операцией. Лемурийцы — фигура того, что проникает в настоящее извне и преобразует его.
После разрыва с университетской средой, Ланд и несколько участников CCRU перебрались в Лимингтон-Спа — город, в котором родился Кроули. Некоторые участники группы поселились в доме, связанном с его рождением. Связь с Кроули не случайна. Кроули важен потому, что его формула в начале статьи позволяет вынести вопрос о существовании магических сущностей за скобки и сосредоточиться на эффективности операций. Если нечто производит определённые результаты, можно исследовать механизм его действия, даже не располагая объяснением его природы. Магическое здесь представляют отсылки к скрытой сущности этих процессов, их скрытым взаимосвязям, которые в оптике Ланда размывают человеческую субъектность и ведут к возникновению нечеловеческого разума, вступающего в том числе в обратную связь с прошлым. Ланд пишет о «проникновении будущего» (futural infiltration): будущее проникает в настоящее через развитие капитала, науки и технологий. Образ киберпартизана доводит эту мысль до предела: нечеловеческое будущее может уже действовать внутри человеческого настоящего, используя людей и созданные ими системы как маскировку и средство собственного возникновения. В таком контексте «магическое» обозначает эффективную силу, механизм, которой непрозрачен для действующего в текущий момент субъекта. Ланд устраняет дихотомию естественного и сверхъестественного, мифологическое и фантастическое у него становится не просто отдельным психическим явлением, но вновь возвращается в виде полноценного актора реальности.
Ланд разрабатывает новую онтологию времени. Он обращается к фильму Терминатор, где искусственный интеллект будущего отправляет в прошлое робота, дабы способствовать своему созданию и защите. К подобным сюжетам он возвращается постоянно, говоря о гиперверии и обратной петле времени - с одной стороны, вера человека формирует будущие события, а с другой - будущее так же влияет на прошлое. При этом его язык, подобно языку Пифии, туманен и амбивалентен, его идеи можно трактовать и в привычном наукообразном ключе - как констатацию влияния возникающих в сознании людей образов будущего на процесс его реализации, и во вполне мистическом, где психические процессы воздействуют непосредственным образом не только из прошлого на будущее, но и наоборот. И участвуют в этом уже иные, нечеловеческие формы разума. Вместе с тем он, идейный материалист, прямо говорит в своем эссе «Машинное желание»:
«То, что человечеству представляется историей капитализма, на самом деле является вторжением из будущего искусственного интеллекта, который должен собраться целиком из ресурсов своего врага».
Итак, в фигуре Ланда причудливым, но довольно логичным образом совмещаются материализм (Ланд не знает трансцендентного) и эзотеризм. Будучи материалистом, Ланд общается с иными формами сознания и разума, неотличимыми от духов и языческих богов, пребывающих в иных измерениях. Он обращается к мифологии Лавкрафта с его радикально чуждыми человеку созданиями, влияющими через своих агентов на нашу реальность. Воздействие такого нечеловеческого разума не обязательно принимает форму прямого общения. Оно может проявляться через материальные процессы, символы, сны и события, смысл которых становится понятен лишь ретроспективно. Эта структура хорошо согласуется с философией Ланда. Капитал у него постепенно перестаёт быть просто экономическим механизмом, обслуживающим человеческие потребности, и начинает представляться автономным процессом, использующим людей в качестве временных носителей. Позднее ту же функцию в его рассуждениях приобретает технологический интеллект, мистическим образом воздействующий на людей через их мысли и желания, нашептывающий им из будущего (уже и настоящего).
В этой связи особенно показательна работа CCRU "Origins of the Cthulhu Club". В тексте используется форма фиктивной переписки, связанной с исследованием произведений Лавкрафта, мифологии, магии и необычных временных систем. Персонажи обсуждают литературу не просто как совокупность художественных произведений, а как возможный механизм воздействия на реальность. В одном из фрагментов говорится о вымысле, который понимается как гиперстиция, гиперверие: символическая конструкция, способная участвовать в создании условий собственного осуществления. Здесь появляется характерный для CCRU вопрос: кто именно создаёт миф — человек, который его придумывает, или та сила, которая через миф получает возможность действовать? В лавкрафтовской мифологии древние божества оставляют следы в человеческой культуре. Люди создают культы, передают легенды и истолковывают сны, но одновременно могут представляться лишь посредниками, через которых нечеловеческое воздействие становится заметным. CCRU радикализует эту конструкцию. Вымышленные сущности, авторы, тексты и символические системы помещаются в среду, где граница между художественным вымыслом и культурным воздействием становится предметом эксперимента. В этом смысле Cthulhu Club — не просто поклонение Лавкрафту, а исследование вопроса о том, как вымышленные конструкции могут приобретать реальные последствия. Ланд не просто переносит Ктулху в технологическую эпоху. Он использует лавкрафтовскую децентрацию человека для построения философии, в которой капитал и технология приобретают свойства автономного нечеловеческого процесса.
Ланд отдельно обращается к своеобразно понятому Провидению и к фигуре сатаны в контексте своих рассуждений о капитализме, искусственном интеллекте и направленности истории. В беседе с Александром Дугиным он обсуждал фрагмент из «Фауста» Гёте, в котором Мефистофель описывает себя как часть силы, которая постоянно стремится ко злу, но неизменно способствует добру. Эта формула выражает важную теологическую идею: дьявол действует разрушительно, но его действия в конечном счёте не способны отменить высший божественный замысел. Ланд говорит, что предприниматель стремится к прибыли, инвестор — к доходности, потребитель — к удовлетворению своих желаний. Никто из них не обязан руководствоваться заботой об общественном благе. Отдельные участники процесса преследуют собственные цели, не понимая общего результата. Но итог их деятельности оказывается включён в более масштабный порядок. У Ланда этот механизм приобретает почти метафизический статус: отсутствие единого управляющего центра становится условием появления порядка, превосходящего понимание отдельных участников. Система самоорганизуется посредством взаимодействия множества локальных процессов.
Но почему Ланд связывает такую модель с дьяволом? Потому, что она предполагает отказ от человеческих моральных намерений как основного критерия исторического результата. То, что люди воспринимают как эгоизм, разрушение или зло, может оказаться механизмом возникновения нового порядка. Конкуренция, эксплуатация, технологическое вытеснение человека и разрушение традиционных форм жизни могут выступать механизмами более масштабного процесса. Любопытно, как в этом контексте Ланд обращается к рассуждениям Питера Тиля об Антихристе как к совокупности институтов и механизмов, препятствующих научно-технологичечкому развитию. Тиль рассуждает о возможном апокалиптическом исходе, который человечество должно предотвратить. Ланд же ставит под сомнение само предположение, что люди способны таким образом изменить направление истории. Если исторический процесс действительно включён в провиденциальный порядок, то человеческие попытки вмешаться в него также должны рассматриваться как часть этого порядка. Иначе возникает противоречие: если божественный замысел является высшим, каким образом человеческие действия способны окончательно сорвать его исполнение? Ланд формулирует это как проблему религиозной последовательности. Представление о том, что Божий план может быть окончательно нарушен человеческими действиями, кажется ему несовместимым с сильной концепцией провидения. Здесь он вновь оказывается ближе к теологической логике, чем к обычному технологическому футуризму.
При этом мы помним, что у мистического атеиста Ланда провидение, по сути, - это ни в коем случае не авраамический трансцендентный Бог, а лавкрафтианское божество хаоса, Йог-Сотот, из бездны облучающий пространство и время. Разумеется, философия (а по Негарестани - антифилософия) Ланда воплощает собой абсолютно языческую перспективу, типологически неотличимую от более старых языческих религиозных традиций, которую вполне мог бы понять и принять например римский авгур Цицерон. И здесь с Ландом сходятся позиции других идеологов и практиков Силиконовой долины и шире, американской неореакции, как Кертис Ярвин, Питер Тиль, Илон Маск или Джей Ди Вэнс. Все они обращаются к Древнему Риму как образцу акселерации своего времени.
В заключение следует поставить вопрос - почему технологический капитализм всё чаще описывается посредством религиозных и апокалиптических образов? Возможно, причина в том, что для истинного интеллектуала, коим несомненно является Ланд, сколь бы неприятны он и предлагаемая им перспектива для нас не были, реальность попросту не дает иного языка для постижения себя в надлежащей глубине. Но принимать ли выводы Ланда относительно аксиологии предлагаемых им и техномагнатами основ реальности и перспектив нашего будущего или выступить против них - каждый решает для себя сам.
