НЕНОРМАТИВНЫЙ АНЕКДОТ КАК МОДЕЛИРУЮЩАЯ СИСТЕМА, 3
(Предыдущая часть тут)
Может быть, такая подмена происходит только в данном анекдоте? Нет. Язык прямо настаивает на том, что «пиздец» – стихийное бедствие. Такое понимание закреплено в расхожем выражении «пиздец подкрался незаметно». Однако нежелательные последствия собственного поведения всегда ожидаемы. Их можно бояться и избегать, но нельзя не знать о возможности расплаты. Последствия наступают. Так язык открывает нам фундаментальную смысловую подмену. Заслуженное воздаяние трактуется вполне взрослыми людьми как иррациональное стихийное бедствие, падающее на головы несчастных. За спиной «Пиздеца Всему» встает вечный и неотвратимо иррациональный образ российской Судьбы. И здесь мы имеем дело с архаической, доличностной традицией понимания человеческой природы.
Вспомним устойчивую, сохраняющуюся из поколения в поколение (если не из века в век) сцену: сердобольная старушка рассказывает о своем сыне или внуке, совершившем преступление и томящемся ныне в неволе. История раскрывается так, что «родная кровинушка» предстает объектом воздействия людей-вредоносов – «с плохой компанией связался», «дружки пьющие», «подлец начальник подбил», «жена-гадюка тянула из него деньги». Или стихийных сил и неподвластных человеку аффектов – «по пьяному делу», «вспылил», «в драке стенка на стенку» и т.д. Одним словом, как поется в одной старой песне: «Тут, ей-прав, сам черт не разберет. Из-за бабы, лживой и лукавой, вдруг всадил товарищу я нож…».
(В подобных текстах в высшей степени характерно это «вдруг», которое несет в себе указание на поступь Командора. В России все случается вдруг, откуда ни возьмись, нежданно-негаданно (совсем как «Пиздец Всему» для обитателей города, леса и одинокой избушки). И в этой неожиданности – дыхание Судьбы.)
Завершаются такие истории, как правило, сентенцией: «Знать, такая судьба». Самая идея субъектности родного человека и моральной оправданности наказания в подобном космосе непредставима. Образ «своего», то есть собственно человека (в отличие от «чужих» – не наших, вредоносов), трактуется в чисто объектной модальности, а «плавание по морю житейскому» видится как траектория щепки, несомой потоком Судьбы. Ровно то же понимание преступления и наказания доносит до нас романс девятнадцатого века «Не слышно шума городского». Как, впрочем, и лагерная поэзия века двадцатого. Перед нами целостная жизненная философия, живо напоминающая систему высказываний шестилетнего ребенка, личные вещи которого «потерялись», дорогая любимая игрушка «поломалась», а папина чашка, трогать которую запрещено, «разбилась».
Как же можно объяснить такое несоответствие? А вот как: наша культура находится в начальной стадии разворачивания личностного сознания. Идея личной ответственности и закономерности воздаяния уже проникла в живой язык, ибо ненормативная лексика – один из самых живых, развивающихся и активно употребляемых пластов русского языка. Однако сознание еще не желает мириться с этим.
Повторим, ненормативный русский – один из самых активных, развивающихся пластов нашего языка. Сфера репродуктивного является постоянно актуализуемым полем самых разнообразных ассоциаций, шуток, намеков. Внимание культурного субъекта к данному аспекту бытия и способность пропустить целую Вселенную, во всем ее многообразии, через эту специфическую призму не знает границ. Ненормативный язык – ключевая часть этого вечно актуального пласта культуры. В одном из санаториев Литфонда автору довелось столкнуться со следующей классификацией отдыхающих: «писи», «неписи», «писдочки», «мудописы». Обозначавшей, соответственно: писателей, не писателей, писательских дочек и мужей дочерей писателя. Понятно, что люди, профессионально работающие со словом, способны создавать самые забавные неологизмы. Но направление, в котором работает творческая мысль, в высшей степени характерно.
Слушатель анекдота прекрасно дифференцирует стихийные бедствия и закономерные последствия человеческих поступков. Однако в идеальном пространстве анекдота, а анекдот неотделим от коннотаций праздника, низовых версий райского бытия, Страны Дураков («соленый» анекдот – одна из самых демократических, низовых форм словесности. Он близок крестьянской свадьбе и коврику с лебедями), он жаждет трактовки воздаяния как бедствия, ибо за таким пониманием воздаяния стоит прощение и отпущение грехов. Так анекдот раскрывается не только как локальная, свернутая версия идеально-праздничного бытия, но и как пространство психотерапии.
Из книги И.Г. Яковенко "Мир через призму культуры"
