***

Про обсуждение банкротства онлайн-школы Кузнецова-Ласаль. История банкротства меня, честно говоря, интересует меньше всего. Банкротства школ происходят сплошь и рядом. У нас в Торонто похожую школу проиграли в карты, а это трудно переплюнуть :) А вот сама история гораздо шире конкретной школы. Она задевает старую советскую привычку создавать вокруг себя маленькие касты а ля спецшколы, спецклубы, "свой" уровень разговоров и "свою" систему распознавания друг друга.

В советской и постсоветской среде знание было не просто знанием. Оно было маркером принадлежности. Отсюда, например, наша любовь к интеллектуальным клубам типа "Что? Где? Когда?", где, по сути, огромная часть занятия - это не создание нового знания, не практическое применение навыков, а демонстрация начитанности, общей эрудиции и способности быстро распознать культурный пароль.

Точно так же работала турпоходно-бардовская среда, все эти палатки, гитара, Грушинский фестиваль, "наши песни", "мы не мещане". Там тоже была своя кастовость, правильная романтика, правильное презрение к "обывателям", правильная интонация у костра. Даже песня становилась не просто песней, а паролем. Если ты знаешь, когда подпевать и над чем улыбаться, значит, ты допущен в круг.

Для человека, выросшего в обществе с работающими открытыми институтами, всё это выглядит странно и довольно бесполезно. Зачем взрослым людям соревноваться в том, кто быстрее вспомнит какой-то кусок общей информации? Зачем превращать школу, кружок, поход или песню под гитару в знак принадлежности? Но в советском контексте это было не про информацию, музыку или образование. Это было про статус. В обществе, где нормальные социальные лифты были сломаны, где деньги, собственность, профессии, независимые институции и публичная политика были искажены государством, интеллектуальность и "интеллигентность" стали одними из немногих доступных способов построить символическую иерархию. Это была обычная форма компенсации.

И вот эту нездоровую привычку большое количество эмигрантов везёт с собой на новое место, да ещё пытается перенести её на маленьких детей. И вместо того, чтобы дать ребёнку встроиться в новую среду, родители начинают строить вокруг него маленькую копию старой иерархии. То есть ребёнка пытаются не адаптировать к жизни, в которой он реально будет жить, а поместить в музей родительской идентичности.

Особенно странно это выглядит, когда люди уехали не просто "по работе", а потому что прежняя среда оказалась токсичной, небезопасной или нежизнеспособной. Если та система была настолько хороша с её школами-семьями, культовыми учителями, закрытыми кругами и вечной принадлежностью к "своим", то зачем было уезжать? А если уехали потому, что та система не работала, то, может быть, не надо воспроизводить её в миниатюре вокруг собственного ребёнка?

Проблема не в том, что ребёнку ищут хорошую школу. Это нормально. Проблема в том, что школа превращается в попытку удержать старую социальную идентичность. Ребёнок становится не отдельным человеком, которому нужно научиться жить в новой стране, а контейнером для родительской ностальгии: "мы не растворились", "мы не обычные мигранты", "мы знаем все притоки Дуная" :)

В одном обсуждении мне серьёзно приводили в пример 57-ю московскую школу как идеал школьной семьи, к которому надо стремиться. Оставим сексуальный абьюз, который там происходил. Хотя, честно говоря, в такой системе риск абьюза и замалчивания встроен в конструкцию.
Школа - это не семья. Семья у ребёнка уже есть. Школа должна быть прозрачным институтом с правилами, границами, внешним контролем, разными взрослыми, разными детьми, возможностью пожаловаться, уйти, поменять группу и не быть запертым в одном коллективе. Именно поэтому у нас тасуют классы каждый год, чтобы не цементировались клики, чтобы ребёнок не застревал в одной социальной роли, чтобы один учитель или одна группа детей не становились для него единственной реальностью на годы. Это просто элементарно небезопасно. Закрытая система с культовыми взрослыми и внутренней лояльностью всегда повышает риск злоупотреблений и замалчивания, хоть в британских интернатах хоть в советских "легендарных" школах.

Отдельный аргумент, который мне приводили: "а есть же нейроотличные дети, тревожные дети, дети с ADHD, травмой, сложной адаптацией, и им же нужны особые условия". Да, конечно, есть. Но именно с такими детьми маленький закрытый пузырь - это ещё больший риск. Таким детям особенно опасно исчезать в закрытом пузыре с одним "особым подходом" и парой харизматичных взрослых. Ребёнку с реальными сложностями нужна не просто индивидуальная атмосфера, а разные учителя, counsellors, school social workers, наблюдение в разных ситуациях, связь со специалистами и родителями. В обычной системной школе выше шанс, что проблему заметят раньше и начнут помогать, а не будут годами объяснять всё "ленится", "это просто адаптация", "он слишком умный, и ему просто скучно" и весь этот стандартный набор. И уж точно нельзя решить проблему такого ребенка, просто заплатив 20 тысяч и отдав ребёнка в "правильное место". Сложные дети требуют сложного родительского участия. Это несправедливо и тяжело, но это реальность. Школа может быть частью поддержки, но она не заменяет родителей, специалистов и постоянное участие семьи.

В общем, мне кажется, что ребёнку в новой стране нужно не членство в родительском музее утраченной идентичности, а нормальная возможность жить в большом мире.
Хорошая школа расширяет ребёнку мир. Плохая, даже очень интеллектуальная, сужает его до размера "нашего круга". И эмиграция, как ни странно, как раз шанс этот круг разомкнуть, а не построить его заново в миниатюре.
Dina Bn

комментарий от Рыба Тунец:
Русские всегда выстраивают предельно сословное, почти кастовое общество. Потому что социальных ниш мало (это никак не коррелирует с ресурсами в привычном смысле) и всегда было мало - поэтому нужно огораживаться, чтобы выделяться и не допускать чужаков. Отсюда - и эти бессмысленные грауэрманища в 57 школе, и чуть ли не инцестуального уровня междусобойчики с формированием The Tusovochka. Самое интересное - что лет в 18 все нормальные еще, а вот в районе 20 подавляющее большинство превращается вот в это.

Пчелы всегда строят улей, а муравьи - муравейник.