***

Когда я начинал работать над книгой «Кто победил СССР: хиппи или яппи?», то не думал делать такой шокирующей подборки. Однако читал много дневников и мемуаров, постоянно находя ссылки на этот ужас. Неудивительно, что патриотизм в поколении семидесятников часто основывается не на любви к нашей культуре, а совсем на ином (ссылки на источники здесь опускаю, но в книге они приводятся):
«Артист Олег Борисов обожал Петербург Достоевского, глубоко изучал его душу, вживался в мир его героев. Но перед глазами постоянно стояла иная картина — унылая, ленинградская, социалистическая: «Город холодный, — писал он в дневнике 8 – 10 января 1974 г. — Алкоголики испражняются больше в парадных, нежели в кустах на улице. В этом смысле наша парадная от других в Ленинграде не отличается. Со стен краска послезала, в некоторых местах вылез грибок, почтовые деревянные ящики жгут пионеры». Попав через 13 лет в Англию, Борисов восторгался прежде всего английской аккуратностью.
Писатель Юрий Нагибин прекрасно чувствовал русскую природу и оставил столь нежные и трогательные ее описания, каких мало найдешь у кого среди авторов ХХ века. Но вот парадокс: впечатления от поездок по историческим русским местам резко контрастируют у него с впечатлениями, скажем, от охоты на мещерских болотах. Прочтем запись его дневника, сделанную 30 августа 1968 г.: «За минувшие дни съездил по маршруту Загорск — Переславль — Ростов — Борисоглебское — Углич. Прекрасные церкви, в большинстве своем превращенные в картофеле- и овощехранилища, ужасные провинциальные города. И всюду: посреди монастырского подворья, под боком стариннейших палат, впритык к замшелой церковке — неуместный серый памятник Ильичу. Ужасны запахи ростовского кремля. При входе разит человечьим дерьмом, дальше тебя овевают ароматы помойки, отсыревшей штукатурки, склепа, гнилой картошки и еще какой-то невообразимой прокисшей дряни. И нахально таращатся с плакатов слова Горького о бережи к старине, прошлому, минувшим дням родной земли. Безразличие, переплюнувшее сознательный цинизм». Чуть раньше похожее ощущение в дневнике фиксируется при посещении Пушкинских гор. Природа прекрасна, но «разносится по Святогорскому подворью, ставшему гостиницей, мутящая сознание вонь не чищенных со времен Александра Невского сортиров. Как умеют у нас все загадить, даже самое святое. Теперь мысль о Святых горах неотделима для меня от этой вони». В смягченном виде свои впечатления Нагибин отразил в повести «Терпение» при изображении Валаамского монастыря и в «Поездке на острова», где даже до отдаленных Соловков доходит советское жлобство.
Мое раннее детское впечатление — сравнение двух твердынь, стоящих на границе России и Эстонии. Замок в Нарве — аккуратный музей. Крепость в Ивангороде — детская вольница: лазай по старинным башням сколько хочешь. Одна проблема — на темной витой полуразрушенной лестнице мигом попадаешь в дерьмо. Нагажено изрядно и, естественно, не вычищается никем. У десятилетнего мальчишки нет еще ни знаний о прошлом, ни представлений о роли фортификации, ни чувства важности исторического мифа для формирования нации. Но появляется, увы, весьма конкретное представление о том, чем пахнут истоки.
Печальные факты встречаешь почти во всех описаниях путешествий к этим истокам. Писатель Илья Эренбург повез гостя — английского ученого — в Иосифо-Волоцкий монастырь под Волоколамском: «В башне, где был заточен Василий Шуйский, мы увидели свинью; в храме с осыпающейся росписью сушилось белье». Артист Валерий Золотухин приехал с друзьями в Бронницы — церковь, могила Пущина: «…повздыхали все, глядя на российскую красоту, обделанную (мочой) со всех сторон». Поэт Николай Заболоцкий изобразил «Подмосковные рощи» такими строками: «Леса с обломками усадеб, // Места с остатками церквей // Все также ждут вороньих свадеб // И воркованья голубей».

Писатель Владимир Солоухин копался в развалинах старинной сельской церкви: «…под десятисантиметровой коркой голубиного помета оказались сваленными в одну кучу небольшие, домовые, деревянные иконы». И это еще не худший вариант, поскольку часто, по наблюдениям Солоухина, из икон делали ящики для картошки. Журналист Виктор Резунков (у него я брал интервью для книги), начитавшись Солоухина, отправился искать иконы в Рязанскую область. Нашел в коровнике. Попросил у хозяйки разрешения их разобрать, но та его послала подальше. Физик Виталий Сирота жил во время отпуска в Вологде. Там он обнаружил прямо возле дома тестя старинный собор, в котором размещено было производство валенок. И оттуда кисловато пахло овчиной на всю округу.
Писатель Денис Драгунский вспоминает детские впечатления от Сухуми. Построенная в VI веке башня Большой Абхазской стены — прекрасная, живописная, стоящая прямо у моря. Но «внутреннее пространство башни было засрано во много слоев. Все пляжники просто ходили туда, как в сортир, постепенно загадив маленькие каморки, казематы, залы».
Кинорежиссер Сергей Соловьев путешествовал не по церквям, не по монастырям, не по крепостям. Он искал прилично сохранившуюся старинную усадьбу для съемки фильма «Сто дней после детства». Увы, проделав огромный путь по разным районам русской глубинки, он обнаружил, что «не было ни одной усадьбы, вдохновленно не опохабленной, не изнасилованной скопищами отечественных дегенератов. Усадьбы были разграблены, брошены, необитаемы, окна выбиты, во всех углах по-хамски нагажено, экскременты превратились в окаменелости, все стены разукрашены новейшим российским говном, мерзкой похабщиной на “великом и могучем”». В итоге для фильма пришлось строить декорации там, где сохранилась красивая природа, а не использовать старинные усадьбы».
Дмитрий Травин