СОВЕТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ, 7
Вышеописанная логика макроисторического взаимодействия объясняет и то, что высшей формой имманентного социально-исторического развития российской цивилизации (включая и советский её период), является феодальная империя. Как только внешний «прогрев» либеральных влияний Запада ослабевает или вовсе сходит на нет, Россия мгновенно откатывается к своему естественному состоянию – агрессивному имперскому изоляционизму феодального типа. И модернизации российские оказываются подчинены этой парадигме: суть их не в преобразовании всего общества в либеральном духе, а в подтягивании военно-технологических и связанных с ними сфер для более эффективного противостояния этому самому Западу. В употреблении термина "модернизация" в России царит такая же эклектика и неразбериха, как и в употреблении термина «империя». А между тем более чем очевидно, что модернизация всего общества в соответствие с либерально-буржуазными ценностями – это одно, а совершенствование военно-технологического и административного оснащения империи при сохранении или даже усилении общей социальной отсталости во имя более эффективного противостояния всё тому же Западу – это совсем другое. И эти два процесса не стоит называть одним словом. Очевидно, что имперская модернизация – это генеральная линия, тогда как модернизация либеральная – вялый пунктир, осуществляющийся как-то почти контрабандой, стыдливо, непоследовательно, и с непременным прикрытием в виде традиционной имперской риторики. Но проблема модернизации – это особая тема.
Выходя из средневекового монотеизма вместе с европейцами и мусульманами, в качестве доминирующей россияне унаследовали биполярную модель мира, где пессимистическому полюсу мироотречения противостоит оптимистический полюс эсхатологии.
В Европе Ренессанс и Реформация реабилитировали тварный мир и человека, покончив с парадигмой мироотречения. Затем, по мере становления новоевропейского антропоцентризма, угасла и эсхатология, оставив за собой скромную, почти ничего не значащую в общекультурном контексте сферу формальной религиозности. Европейское общество, таким образом, радикально трансформировалось.
В Исламе сохранилась прежняя диспозиция. Оба полюса остались на своих местах. Традиционный, неприемлющий модернизации мусульманин твёрдо знает, как устроен мир, какое место ему в нём отведено, как ему жить и во имя чего умирать.
В России же, где под вуалью монотеизма с особой отчётливостью проступают дуалистические, манихейские (в широком смысле) основания, реализовался худший из возможных вариантов. Эсхатология с падением коммунистической идеологии умерла окончательно, а мироотречение осталось. Глубоко въевшееся в ментальность, оно лишает российского человека воли к совершенствованию социального порядка и вообще мотивации существования. Мир ужасен и неисправим. Скачок в Небесный Иерусалим или в пресловутое «светлое будущее» не предвидится, а действительность безысходна. На российских просторах поэтому властвует энтропия, а жизнь бессмысленна и беспросветна.
Имперское противостояние Западу в макроисторической перспективе порождает феодальную империю, тем самым создаёт парадоксальное образование, ибо последняя есть соединение двух разнонаправленных векторов: условно говоря, имперского и феодального. Последний связан с естественным для всякой средневековой страны (прежде всего, европейской) ходом имманентного социально-государственного развития. Киевская Русь в этом отношении была самым обычным раннефеодальным государством. И, казалось бы, при всех исторических коллизиях путь национально-государственного самоопределения через развитие феодальной системы был предопределён. Но в эпоху Ивана III обозначилась историческая развилка: с одной стороны, шло бурное развитие национального феодализма, а с другой наметился в известном смысле противоположный ему имперский тренд. «Своевременное» для крепнущей московской государственности падение Константинополя, женитьба Ивана III на Софье Палеолог, заимствование византийской имперской атрибутики и провозглашение превратившейся теперь в публицистический штамп доктрины «Москва – третий Рим» - маркируют этот тренд вполне отчётливо. Зыбкое равновесие продержалось до эпохи Ивана Грозного, вернее до резкого поворота в его политике и связанным с ним «поворотом на Германы». В дальнейшем имперский вектор, то ослабевая, то усиливаясь, стал безусловно доминирующим в эпоху Петра. А развитие национального феодализма оказалось придавленным, заторможенным, загнанным вглубь. Можно сказать, что имперский проект, инструментально используя феодальные структуры и отношения, не позволял им развиться в свободном имманентном режиме. И хотя и в советское время феодализм пронизывал все без исключения уровни социальных иерархий, но «чистый» без явных примесей имперской идеократии феодализм был вытеснен в нижние эшелоны социальности на уровень школ, ЖЭКов, и т.п. Кто жил в позднем СССР понимает, о чём я говорю.
Как только с падением СССР рухнул держащийся на пустой идеологической оболочке имперский проект, полузадушенный вектор национального феодализма разжался словно пружина и с ошеломляющей скоростью принялся навёрстывать упущенное. Это, однако, относится уже к постсоветскому периоду, о котором, впрочем, тоже нельзя не сказать нескольких слов.
