Ваутер Я. Ханеграф: Энтеогенный эзотеризм, заключение
В этой короткой программной статье я могу лишь продемонстрировать сущность энтеогенного шаманизма на нескольких репрезентативных примерах. Пожалуй, самым ярким его представителем был американский пророк «архаического возрождения» Теренс Маккенна (1946-2000) (на фото). В другой своей статье я описывал, как его интенсивный энтеогенный опыт в колумбийской Амазонии в 1971 г., полученный во время эксперимента, проведенного с его братом Деннисом и несколькими друзьями, вдохновили Теренса на развитие радикального духовного мировоззрения, которое стоит у истоков современного милленаристского увлечения 2012 годом. Несколько книг, опубликованных Маккенной в начале 1990-х гг., стали классикой энтеогенного шаманизма. А сам Маккенна приобрел культовый статус «публичного интеллектуала», не в последнюю очередь благодаря множеству прочитанных им лекций, чьи аудио- и видеозаписи теперь можно легко найти в интернете. Его харизматический статус основывается на неповторимом сочетании острого интеллекта, высокой эрудиции, восхитительной самоиронии и отличных коммуникативных навыков. И все это было поставлено на службу распространения одного из самых странных мировоззрений, которые можно себе представить.
Зрелые работы Маккенны – это модернизация радикальных контркультурных идеалов 1960-х гг., обращенная к новому поколению, симпатизировавшему культуре хиппи того периода, но не разделявшему их антитехнологических настроений. В основе этой «культовой среды» лежит глубокое чувство кризиса западного общества, построенного на отвергающих жизнь тоталитарных догматах традиционного христианства и материалистической науки, духовного банкрота, движущегося к военной и экологической катастрофе. В заведомо утопическом поиске способа найти для человечества свой путь «обратно в сад», Маккенна обращается в первую очередь к культурам коренных народов, все еще находящихся в контакте с природой и «архаическими» корнями человечества. Но под этим акцентом на «шаманских» культурах скрывается интеллектуальный дискурс, свойственный в первую очередь западному эзотеризму. Хотя ссылки на него можно найти во всех работах Маккенны, этот материал нигде не проявляется так отчетливо, как в серии неопубликованных «Лекций по алхимии», прочитанных им в институте Эсален в Калифорнии примерно в 1990 г.; эти лекции можно найти в интернете в виде неотредактированной стенограммы. Эти лекции показывают огромное влияние на Теренса Маккенну того, что я хотел бы назвать религионизмом «Эраноса». Религионизм – это исследование исторических событий с точки зрения вечных истин или реальностей, выходящих за рамки истории. Этот парадоксальный по своей сути, но крайне интеллектуально увлекательный проект, для которого характерно преобладание мифа и символа над доктриной и дискурсивной рациональностью, был центральным на знаменитых конференциях «Эранос», проходивших с 1933 г. в Асконе (Швейцария). Благодаря финансовой поддержке фонда Боллингена идеи Эраноса стали чрезвычайно успешными в США после Второй мировой войны. Многие из важнейших ученых, связанных с «Эраносом» – в частности, Карл Густав Юнг, Мирча Элиаде, Гершом Шолем, Д. Т. Судзуки, Джеймс Хилман и Джозеф Кэмпбелл – получили культовый статус в американской популярной (контр-)культуре, а их идеи были крайне важны для послевоенного изучения «эзотеризма». Только с начала 1990-х гг., после «эмпирического поворота» в изучении западного эзотеризма, религионистская перспектива стала восприниматься в академическом мире в первую очередь как объект исследования, как утонченная форма послевоенного эзотеризма, а не как подходящая методология для его изучения.
Понимание Маккенной «алхимии» и «герметизма» оказывается типичным примером религионизма «Эраноса», центральными фигурами которого являются Юнг и Элиаде. Стоя на этой точке зрения, он прикладывает значительные усилия, чтобы познакомить свою аудиторию с классической работой Фрэнсис Йейтс «Джордано Бруно и герметическая традиция» (1964), с ее идеями о «розенкрейцерском просвещении», и даже с рядом герметических и алхимических текстов, а также с некоторыми из своих любимых философов, таких как Платон, Плотин, Бруно, Бергсон и Уайтхед. В своих лекциях он читал и обсуждал длинные отрывки из «Герметического корпуса», «Асклепия» и «Британского химического театра». Одним словом, он читал своим слушателям краткий курс по основным течениям эзотеризма раннего Нового времени, представляя их как воплощение традиционного мировоззрения, радикально отличающегося от бесплодного современного образа мышления, превалирующего в нынешнем обществе. Хорошим примером того, как Маккенна объединил свои внушительные знания алхимической литературы с творческой формой «эзотерической герменевтики», является его обсуждение ртути:
«Вы все знаете, как выглядит ртуть: при комнатной температуре это серебристая жидкость, которая переливается, как зеркало. Для алхимика же – и это лишь краткая демонстрация алхимического мышления – ртуть была в известном смысле самим разумом, и проследив путь, которым они пришли к этому выводу, вы сможете почувствовать, что такое алхимическое мышление. Ртуть принимает форму своего вместилища. Если я налью ртуть в чашку, она примет форму чашки, а если налью в пробку, она примет форму пробки. Это принятие формы своего резервуара – свойство ума, но здесь оно является характеристикой текучего серебристого металла. Еще один аспект, который нужно учесть, – это то, что ртуть – отражающая поверхность. Вы никогда не видите ртуть, вы видите окружающий ее мир, отражающийся в ее поверхности, как в движущемся зеркале. Возможно, вы, как и я в детстве, – если честно, я понятия не имею, насколько токсичен этот процесс, – но в детстве я часто уламывал своего дедушку дать мне его батарейки от слухового аппарата, которые я затем разбивал молотком и доставал оттуда ртуть, собирал ее в маленькие бутылочки и носил с собой. Ртуть завораживает: когда вы выливаете ее на поверхность, и она собирается в бусинки, то каждая бусинка ртути становится микрокосмом мира. Но в конце концов ртуть стекается обратно, в единство. В детстве я еще не усвоил онтологию и базовые принципы науки. Я функционировал как алхимик. Для меня ртуть была завораживающей магической субстанцией, на которую я проецировал содержимое своего разума. Без сомнений, ребенок, играющий с ртутью, это алхимик за работой».
В этом отрывке можно узнать целый ряд типичных для эзотеризма положений, занимающих центральное место в мышлении Маккенны: взаимосвязь разума и материи, проблематика микрокосма/макрокосма, идея о том, что индивидуальные умы в конечном итоге являются частью универсального Разума, а также идея, что человеческий разум является «зеркалом природы» (и наоборот). Также он отмечает, что оккультные течения, начиная с XIX в., не представляют особого интереса, поскольку они уже были заражены модернистскими и секулярными тенденциями. Также Маккенна указывал на герметизм до эпохи Просвещения – процветавший, как он подчеркивал, сперва в поздней античности, а затем в эпоху Возрождения. Оба эти периода были кризисными, как и наш собственный. И представляют модель «магического» возрождения, которое все еще имело связь с символическим и мифопоэтическим мышлением в аналогиях и соответствиях, свойственных «архаичным» культурам. Как я объяснял в другом месте, именно с такой точки зрения представители контркультуры читали книги Фрэнсис Йейтс о «Герметической традиции». Маккенна, как и подобные ему авторы, воспринимали ее как традицию, в которой доминировали магия, мистический опыт и сила воображения. Она пропагандировала мироутверждающий мистицизм, созвучный холистической науке, рассматривающей природу как живой организм, пронизанный невидимыми силами и энергиями. Она выражала оптимистичную, устремленную вперед перспективу, подчеркивала возможности человека позитивно воздействовать на мир и создать лучшее, более гармоничное общество. Ко всему этому Маккенна добавил прямой путь к достижению гнозиса: использование энтеогенов.
Мало представителей современного энтеогенного неошаманизма так же хорошо начитаны в алхимической и герметической литературе, как Теренс Маккенна, но зачастую они разделяют его мировоззрение. В другом месте я писал, что различные течения и идеи, которые можно отнести к «эзотеризму», в конечном итоге возникли в результате столкновения в пространстве западной культуры библейского монотеизма и эллинистического язычества. Они разделяют отказ от доктрины творения из ничего (creatio ex nihilo), подчеркивая совечность мира Богу. Хотя этот принцип может привести к крайностям «гностического» дуализма или к радикальному пантеизму, чаще всего он принимает форму «космотеизма», в котором божественное присутствует в видимом мире творения, не становясь тождественным ему. Из этого принципа возник второй: вера, что мы как человеческие существа в силах достичь непосредственного опыта познания своей божественной природы. Мы не зависим от Бога, открывающегося нам (как в классическом монотеизме, где творение зависит от инициативы Творца), а наша познавательная способность не ограничивается физическими органами чувств и естественным разумом (как в науке и рациональной философии): сама природа нашей души открывает нам доступ к вечной сущности бытия. Считается, что такое непосредственное знание, или гнозис, может быть достигнуто через «экстатическое» состояние сознания. С такой точки зрения современный неошаманизм, представленный такими авторами, как Маккенна, безусловно, является типичной формой энтеогенного эзотеризма в узком смысле этого слова. Под «архаическим возрождением» Маккенна понимает возрождение космотеизма, предлагая его на смену классического монотеизма и рациональной науки, предлагая энтеогенные вещества как открывающие прямой путь к гнозису.
Хотя Маккенна умер от рака мозга в 2000 г., но, благодаря множеству записанных лекций, он остается жить в интернете. Его наиболее выдающийся последователь Дэниел Пинчбек унаследовал сходное «неошаманское» мировоззрение, включая и милленаристский фокус на 2012 годе. Хотя они и представляют два разных поколения, их объединяет много общего. Маккенна часто противопоставлял свое мировоззрение «интеллектуальному отчаянию» послевоенного экзистенциализма, преобладавшего в его детстве: «Я рос, читая этих людей, что сделало мой подростковый возраст намного тяжелее, чем могло бы быть. То есть, боже мой, нигде не было ни капли надежды. Поэтому для меня психоделики ворвались в этот интеллектуальный мирок как волна откровения. Вот вчера я цитировал вам Жан-Поля Сартра о том, что природа нема. Сейчас я вижу в этом только непристойность, интеллектуальное преступление против разума и интуиции. Это абсолютная антитеза логоса».
Пинчбек же, со своей стороны, действительно перешел от экзистенциалистского отчаяния к энтеогенному эзотеризму. Являясь типичным представителем класса «измученных манхэттенских журналистов», он впал в глубокий духовный кризис: «Бродя по улицам Ист-Виллиджа, я много времени проводил в размышлениях о бессмысленности существования, так что порой чувствовал себя привидением. Возможно, я уже умер, думал я про себя». Он пробовал психоделики, но не получил от них ожидаемого опыта, пока не сделал радикальный шаг – совершил путешествие в африканскую страну Габон для участия в ритуале народа бвити, который использовал психоактивное вещество, известное как ибога. Это стало началом того, что он описал в своей книге «Открывая голову» (2002) как посвящение в шаманизм, излечившее его от экзистенциальной тоски и отчаяния.
Пинчбек сейчас стоит в центре нового духовного движения, которое называют по-разному, включая такие термины, как «кибердуховность», «техношаманизм» и «новая грань». Как объясняет Дориен Зандберген в своем недавнем исследовании: «Рост и популярность в 1990-е гг. таких цифровых технологий, как виртуальная реальность и интернет, сопровождались надеждами духовных искателей на то, что они сделают доступными утопические миры и измененные состояния сознания, к которым стремилось поколение хиппи. <…> Из-за якобы присущей киберпространству бестелесной природы ряд исследователей в 1990-х гг. утверждали, что киберпространство стало раем и Новым Иерусалимом».
В десятилетие после 11 сентября утопизм новых хиппи по отношению к высоким технологиям (увидеть его можно не только в интернет-сообществах, но и в форме очень популярных фестивалей, самый известный из которых – Burning Man (Горящий человек), проходящий в пустыне Блэк-Рок в Неваде) стал приобретать все более темные и апокалиптические оттенки. Глобальное капиталистическое общество потребления воспринимается как огромная, безличная, демоническая система господства и контроля, в которой политики и СМИ гипнотизируют население, заставляя его молчаливо подчиняться «матрице». В этом контексте культура коренных американцев и присущая им шаманская духовность представляются хранителями традиционной мудрости, которую западное общество трагически потеряло. Они принадлежат к «силам света», что сражаются с силами тьмы, стремящимися поработить планету. Энтеогенным ритуалам приписывают способность снимать чары материального доминирования современного общества и вырывать нас из состояния слепых и пассивных потребителей, бессознательных марионеток системы в изначально присущее нам состояние свободных и независимых духовных существ. Подобно «голубой таблетке» Морфеуса из «Матрицы», психоделики открывают глаза практикующих, заставляя их проснуться и осознать истинную природу коллективного обмана, выдаваемого за «реальность» («мир, который натянули на ваши глаза, чтобы закрыть от вас истину»), и вводят их в более широкую, осмысленную вселенную духовной истины, любви и света. В общем, они рассматриваются как дарующие гнозис в «гностико-дуалистическом», а не «герметическом» смысле. Спасительное знание истинной природы реальности не просто открывает духовный взор человека, но освобождает его от господства космической системы.
Заключительные замечания
Конечно, невозможно предвидеть, как эти современные проявления энтеогенного эзотеризма будут развиваться в будущем. Но то, что уже сейчас они представляют собой значительное явление в современной культуре – очевидно, и религиоведы обязаны внимательно изучить их и найти способы поместить их в соответствующий исторический, социальный и культурный контекст. Основная мысль данной главы заключается в том, что для достижения этой цели исследователи должны относиться к феномену «энтеогенной религиозности» гораздо серьезнее, чем они это делали до сих пор. Хотим мы того или нет, мы имеем дело с важным и ярким измерением популярной западной духовности, которое существует уже более полувека и не собирается исчезать. Оно бросает вызов традиционным представлениям о том, что есть религия, а его радикальный акцент на экстатическом гнозисе в космотеистическом контексте делает ее особенно интересной в перспективе изучения западного эзотеризма. Эта роль отнюдь не маргинальна и требует серьезного исследования. Ученые могут иметь свои собственные интересы и увлечения, но это не может быть оправданием отказа обращать внимание на то, что происходит прямо перед нашими глазами.
