Один день с приматами, или Московский зоопарк 12 января 2025 года
У меня долго была такая мечта — или лучше так: мне очень долго хотелось провести день в зоопарке рядом с орангутаном. Возможно, мне захотелось этого после того, как я прочитал несколько книг Франса де Вааля. Он, правда, изучал шимпанзе и писал о шимпанзе, мне же хотелось побыть с орангутаном.
Давно уже ничего не представляю себе в мечтах, то есть не мечтаю, но я именно представлял, как буду стоять рядом с вольером и смотреть из-за стекла на орангутана. Да, я почему-то думал, что он будет один. Я хотел смотреть ему в глаза и чтобы он смотрел мне в глаза, и мы друг другу что-то без слов бы рассказали.
Как-то так или что-то такое я себе представлял. Именно целый день, потому что так, думал я, орангутан поймёт, что я пришёл не просто поглазеть, потыкать в него пальцем, подразнить, посмеяться, как делают обычно посетители зоопарка (да, я же ходил так по зоопарку и был в отделе приматов, видел, что там обычно происходит).
Но всё не шёл и не шёл к орангутану, пока у меня не оказалась книга Джона Бёрджера «Зачем смотреть на животных?» Я подумал, что это знак, хотя уже давно не верю ни в какие знаки, который будто бы говорят, что надо что-то определённое делать или чего-то определённого не делать, — но всё же я подумал, что это знак, и мне надо идти и провести день с орангутаном. Книгу же нарочно не стал читать, отложил её, потому что зачем мне чужие ответы на этот вопрос, если мне нужны свои, и они у меня есть, ведь я каждый день смотрю на нашего пса и пытаюсь его понимать, но я хотел найти и другие, когда проведу день с орангутаном, напротив орангутана, рядом с ним.
Так я и пришёл в Московский зоопарк, приставил к стеклу свой костыль, потому что ходил из-за сломанной лодыжки ещё с костылём, и стал смотреть на орангутана, вернее, на трёх орангутанов, ведь их оказалось три. Главным был самец с мощными чёрными щеками и острыми редкими зубами, а были ещё самка с длинными сосками на молочных железах и небольшой подросток со шрамом на голове, выглядевший их сыном.
Орангутаны занимались своими делами или деятельностью. На них смотрели человеческие дети и взрослые. Они задерживались надолго, ведь на орангутанов было очень интересно смотреть, потому что их действия были похожи на человеческие, то есть как будто были понятны нам, людям, тоже приматам, и мотивы их действий как будто бы мы тоже понимали. Хотя, конечно, орангутаны сильно отличались от нас и делали многое такого, что люди сделать бы не смогли.
Мы были одеты, потому что была зима, во множество одежд, они же были голые, или, наверное, точнее будет сказать, такими как есть. Кожа их была чёрной, а рыжие и тёмно-коричневые волосы редкими. Их ступни были такими же ладонями, как на передних лапах, с длинными большими пальцами, и те могли делать ловкие движения, которые не могут делать большие пальцы наших задних лап, ставших ногами.
Я забыл ещё сказать, что в начале отдела приматов находится вольер с гориллами, и я сначала стоял и смотрел на них, потому что на них тоже было очень интересно смотреть. Я даже подумал, как же мне провести день только рядом с орангутанами, когда с гориллами тоже можно и хочется. Но всё-таки я пошёл дальше и стал смотреть на орангутанов, которые занимались своей деятельностью или своими делами и как будто бы даже совсем не замечали людей и не смотрели в нашу сторону. Я подумал даже, что стекло с той стороны — зеркальное, и они видят таким образом самих себя, но тогда, вероятно, они всё равно вели бы себя иначе, посматривали бы на себя. Тогда я подумал, что мы для них словно какой-то подвижный узор, к которому они стали привычны за годы жизни внутри, и поэтому мы не несём им никакой новой, заслуживающей внимания информации.
Вольер их был искусственным образом сделан так, как если бы это был родной для орангутанов тропический, хотя и без дождя, лес, но лес городской, с бетонными стенами, имитированными крепкими деревьями, автомобильными покрышками на металлических цепях, канатами, верёвочными сетями. Зелёный пол был засыпан стружкой; валялась каска, валялась тапка. На стене рядом с вольером было написано, что обезьяны тратят на поиски еды в естественной среде обитания до семидесяти процентов своего времени, а в зоопарке могут съесть суточный рацион за несколько минут, поэтому его распределяют на целый день и делают корма труднодоступными. Вскоре я увидел, как молодой орангутан забрался по веткам к пластиковой крыше и через щели в ней доставал положенные сверху морковины.
По эту сторону стекла разговаривали люди, которые приходили, задерживались, но потом всё равно уходили.
— Я даже не знаю, чем ты от обезьяны отличаешься, — говорила женщина сыну. — Тебе тоже хочется только гулять и есть. Что тебе не так?
— Дочь, сними! — говорила другая женщина дочери.
— Тут тоже кого-то съели? — говорила третья женщина просто вслух. — И тапка, и каска!
— Оп, полетел, — прокомментировал молодой мужчина. — Я думал — шимпанзе, а это тоже орангутан, маленький.
— Это малыш, — объясняла мальчику ещё одна мама. — Помнишь, он родился, когда ты в коляске здесь был?
Мальчик и девочка, брат и сестра, спорили друг с другом, показывая на орангутанов:
А совсем маленькая девочка показывала родителям то же самое, что видели и они, — протягивала пальчик и поднимала к ним голову, чтобы удостовериться, что они смотрят туда, куда она им показывает, и повторяла:
— Мама, аа́! Мама, аа́! Мама, аа́! Мама, аа́!
Видели же они то, как большой орангутан полуспал или дремал, самка лежала поодаль, время от времени отвлекаясь на бананы, а молодой орангутан, поев моркови, пристраивался к ней половым образом, поглядывая, не видит ли этого старший. Я подумал тогда, что, наверное, это совсем не его мать.
Потом самка стала перебирать стружку и выбирать из неё подсолнуховые семечки. За ней тем же занялся, улёгшись поудобнее, старший самец. Он подгребал себе стружку, перебирал её, подвигал большим чёрным ногтем одну за одной семечки и слизывал их с зелёного пола.
— Это бабушка! — комментировали мальчики и девочки. — Точно, бабушка! — Листает в телефоне, какое лучше лекарство. — И пробует его. Потом: фу, такое невкусное. — А потом телефон лижет. — Пап, а зачем он лижет зелёную штуку? — Пап, ну ещё давай пошли!
Чтобы семечки были виднее, орангутан дул на стружку, и она расходилась. Я смотрел на его белёсые ресницы, на то, как он почёсывает свою большую верхнюю губу, как он поводит во рту языком, а потом выплёвывает залетевшую стружку, — и понял, а точнее, подумал, что понял, что ему скучно. Понял, что и ей скучно. И маленькому орангутану, который сидел рядом на чём-то вроде клетчатой простыни или занавески и засовывал ладонью в рот какой-то очищенный плод, скучно тоже. И понял, проведя таким образом час или полтора, что мне тоже скучно смотреть на одно и то же, к тому же они были вольны делать что угодно, а я мог только стоять, опираясь на длинный поручень вдоль стекла, и смотреть, потому что присесть было некуда. Стоять на одном месте было не очень удобно, ноги начали болеть, я взял костыль и решил прогуляться по отделу дальше.
И обнаружил в соседнем вольере других орангутанов. Первые были борнейскими, они же калимантанские, а эти — суматранскими. На виду их было двое, самец и самка, и занимались они примерно тем же и в схожих обстоятельствах — правда, вместе подсолнуховых семечек на полу у них в стружке были раскиданы тыквенные. Женщина-человек за моей спиной даже сказала про женщину-обезьяну: «Что это она, таблетки ест? О, ещё одну таблетку взяла», — почти как мальчики и девочки.
Из табличек с портретами я узнал имена, которые люди дали калимантанским и суматранским орангутанам, и сведения об их жизни. Главный самец — это Джентон, родился в зоопарке в Англии в 1979 году, то есть он всего на год младше меня; в Москву он приехал из Германии в 1999-м, через два года, как в ней оказался я; у него пятеро детей, раскиданных по разным зоопаркам, он достаточно спокоен и уравновешен и доброжелателен к людям. Имя самки — Личана, она одна из первых орангутанов, родившихся в Московском зоопарке, это случилось в 1985 году; выкормлена искусственно, родила пятерых детёнышей; к людям относится избирательно. Молодого орангутана звали Матику, он родился в 2018 году в Новосибирске, был вскормлен искусственно, а в Москву попал пятимесячным. Сына же Личаны, ровесника Матику Джелая, которого она первым из своих детей выкормила сама, в вольере почему-то не было. Суматранских звали: Джапи, Сандокан, Джава, Алиса; но я так и не понял, кого из них я видел, а кого не увидел.
Были и другие сопроводительные материалы. В одной витрине были представлены игрушки для обезьян и корма для молодняка и для взрослых особей: человеческие молочные кашки и молочные смеси, орехи, бананы, баклажаны, яблоки и другие фрукты и овощи, а также сухие комбикорма для разных видов приматов. Таблички и стенды сообщали, что борнейские орангутаны в Московском зоопарке регулярно размножаются, что основная причина исчезновения орангутанов в природе — вырубка лесов под плантации пальм, из плодов которых получают пальмовое масло, а также браконьерство; что для нормального роста масличных пальм расстояние между ними должно быть не менее трёх метров, поэтому для плантаций требуются огромные площади; что с одного гектара плантации получают шесть тысяч литров масла; что восемьдесят пять процентов мирового производства пальмового масла приходится на Малайзию и Индонезию, как раз те страны, где обитают орангутаны; что за последние двадцать лет популяция орангутанов сократилась на восемьдесят процентов. Из схемы, напоминавшей дерево, можно было узнать, что приматы бывают мокроносыми и сухоносыми. Для первых обоняние очень важно, поэтому вокруг носа у них расположен влажный чувствительный участок кожи, который люди называют ринарием. Для вторых гораздо важнее зрение и слух, и нос у них сухой. Сухоносые приматы делятся на долгопятов и обезьянообразных, обезьянообразные — на широконосых и узконосых, а узконосые — на собакоголовых и человекообразных, с ответвлением на гиббонов, которые тоже человекообразные, только малые. Человекообразными же обезьянами называют орангутанов, горилл, шимпанзе и людей. Висело также зеркало, под которым было написано: «Угадай, какой примат самый опасный и агрессивный»; я посмотрелся в него и угадал; и представил, насколько стало больше людей за те двадцать лет, за которые орангутанов стало меньше на восемьдесят процентов.
В центре павильона находилась сувенирная лавка с витринами, заполненными игрушками в виде разных животных, — здесь можно было купить орангутанов, горилл, панд, лис, мышей, зайцев, лемуров, мандрилов, коз, лам, верблюдов, енотов, морских свинок, львов и многих-многих других, чтобы устроить дома свой собственный, хоть и не настоящий, зоопарк. Я походил и посмотрел на других приматов — тамаринов, колобусов, капуцинов, мандрилов, а также на других людей, которые занимались тем, что смотрели на приматов: среди них был священник, который фотографировал мандрила и показывал мандрила сыну. Потом спустился в ночной мир, где в темноте с красным светом почти никого не увидел, и вернулся наверх вместе с отцом троих детей, который, продолжая играть в телефоне в карты, скомандовал им: «Ну, давайте на выход».
***
«Все три вышедшие на русском книги голландского этолога Франса де Вааля я прочитал подряд, — написал я однажды текст. — Начал с «Истоков морали. В поисках человеческого у приматов», потом была «Достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных», а закончил той, что вышла самой первой: «Политика у шимпанзе. Власть и секс у приматов». Возможно, хотя и нельзя сказать наверняка, обратный порядок повлиял на то, чем стали для меня эти приматологические труды.
«Политика у шимпанзе» вышла в 1982 году. Она была основана на результатах шестилетних наблюдений за колонией обезьян в зоопарке голландского города Арнем. Книга стала революционной. Франс де Вааль отринул академические требования не приписывать животным человеческих качеств. Потому что увидел прямо противоположное: шимпанзе в своих взаимодействиях воспроизводят те же социальные практики, что и люди, и по тем же причинам. Главная из них — поддержание стабильности и мира в группе с помощью порядка, основанного на иерархии. Книгу стали использовать бизнес-консультанты, она даже вошла в список рекомендованной литературы для конгрессменов-новичков, потому что стратегии и тактики завоевания и удержания власти де Вааль описывает не хуже Макиавелли.
В поздних трудах приматолог пошел ещё дальше. Он пишет об общих для нас и других приматов истоках морали. Как мы и обезьяны произошли от общего предка, так и у человеческой морали и морали обезьян общее происхождение. Через призму поздних открытий де Вааля мне интересно смотреть на его ранние. Потому что его книги лично мне говорят лично про меня: что я такое, как я устроен, кто мы такие — люди. То есть лично вам они могут рассказать то же самое про лично вас.
Сейчас вроде бы общеизвестно, что всё живое вышло из одних и тех же клеток и устроено по одним законам. Но до сих пор не так уж много людей из 7,6-миллиардного населения Земли реально осознаёт простую мысль, что мы принципиально похожи на других животных. Что мы с ними — базово сходные психические системы. Экоактивисты говорят, что животных нельзя убивать и держать в зоопарках, потому что они чувствуют то же, что и мы. Но де Вааль говорит о более глубоких вещах. Не только об эмпатии, а о том, что человеческие чувства, озарения, мышление, социальные способности — то же самое, что есть у галок, собак, шимпанзе, только развитое иначе. Умвельты галки, собаки, шимпанзе не сводятся к условным и безусловным рефлексам, и понимание их внутренней жизни может сделать понятнее внутреннюю жизнь человека. Избыточно искать контакта с инопланетянами, когда мы до сих пор не нашли общего языка с другими видами, живущими с нами в одной окружающей среде: мы до сих пор очень мало знаем о них и об их знаниях о мире.
Когда смотришь в лицо шимпанзе, видишь не абстрактную обезьяну, а личность, потому что их глаза можно читать как человечьи. В те дни, когда я читал де Вааля, я смотрел в лица прохожих и соседей по транспорту и пытался представить, как видят их галка, собака, шимпанзе. Знаете, это поучительно — становиться на точку зрения совсем другого.
Но де Вааль рассказывает и о том, что такое именно я в сравнении с другими представителями того же вида, то есть с людьми. Люди устроены примерно одинаково; понимая себя, понимаешь других — это знание часто используется для манипулирования, что всем вам известно по социальным отношениям любых типов: как политических, так и личных. Но ведь то же самое можно обратить не вовне, а вовнутрь. И лучше понять самого себя с помощью знаний о похожих на тебя других.
Всё это вещи вроде бы очевидные, но про которые часто забываешь или просто не додумываешь о них до конца.
Но вот ещё какой интересный есть аспект у книг де Вааля, в особенности у «Политики у шимпанзе». Он изучал и изучает — я написал это текст, когда де Вааль был ещё жив, — приматов в условиях неволи. Зоопарк — по сути концлагерь, пусть и с щадящим режимом. Случайно собранные в одном месте особи должны выстраивать между собой социальные отношения. Подчиняться, кооперироваться, дружить, враждовать, властвовать, производить потомство — и быть на виду у наблюдателей, потому что в дикой жизни изучать шимпанзе невероятно трудно. То есть де Вааль строит свои выводы на основе наблюдений в обезьяньей тюрьме — и таким образом «Политика у шимпанзе» встраивается в длинный ряд лагерной прозы в диапазоне от Примо Леви до Варлама Шаламова. У де Вааля, кстати, хороший ясный язык. И точка зрения охранника-экспериментатора.
Забавный факт: альфа-самцом, который имел практически исключительное право на сексуальные контакты, долгое время был в Арнеме импотент Йерун. После того, как его свергли в результате переворота, он не утратил своей власти, а стал серым кардиналом, управлявшим колонией с помощью коалиций с другими самцами. А что бы произошло в дикой природе? Неизвестно, потому что этого не произошло. Многие арнемские шимпанзе друг с другом даже бы наверняка не встретились. А если бы встретились, отношения между ними могли бы сложиться совершенно иначе.
Шаламов, например, считал лагерный опыт целиком отрицательным для человека, ничего человеку не дающим. А что, если в шимпанзе в зоопарке ярче всего проявились совсем другие качества, нежели те, что имеют значение в африканских лесах? Голова кружится от таких вопросов».
***
Когда я вернулся к Джентону, Личане и Матику, у вольера было не протолкнуться: борнейские орангутаны пользовались наибольшим спросом. Мне пришлось постоять некоторое время в стороне, чтобы улучить свободное местечко и встиснуться между людьми.
Я снова стал наблюдать. В центре вольера находилось, всё в стружке, розово-оранжевое одеяло, а под ним лежал кто-то из взрослых; третьего орангутана видно не было. На камне рядом лежал Матику и своей правой рукой сжимал руку под одеялом. Потом он сел и стал почёсывать у себя в паху, скосив вниз голову с приоткрытым ртом, нашёл там что-то, поднёс к ноздрям и перенёс в рот. Потом лёг спиной к зрителям и стал снова находить руку под одеялом. Потом приоткрыл одеяло, и оттуда показалось лицо Личаны; Матику потрогал её нижнюю губу, нашёл там что-то, что она ему губой как будто протягивала, положил себе в рот и накрыл лицо женщины одеялом. Потом же встал на камень и уже решительнее схватил Личану за руку и стал её тянуть-поднимать, но Личана не поднималась. Тогда он перешёл с камня на искусственное дерево, а Личана показалась из-под одеяла сама.
И тогда я увидел, что орангутаны нас прекрасно видят. Личана подошла к стеклу, оперлась на него, вытянувшись во весь свой рост и стала разглядывать посетителей, а точнее, смотреть им прямо в глаза. Так она посмотрела и на меня — внимательным взглядом, очень похожим на человеческий не только большими карими глазами, но и морщинками и движениями мыщц на лице, создающими то, что люди назвали мимикой. Личана почти не мигала, поэтому во взгляде её ощущалась не то чтобы угроза, а заинтересованность, которая могла перерасти во что угодно, но непонятно, во что; этой заинтересованностью передавалось как будто бы и то, что у Личаны есть что-то на уме. Она смотрела в глаза довольно долго, потом переводила взгляд на другого или другую и так же долго смотрела в глаза ему или ей. Многих зрителей это привело в восторг и состояние диалога. Одна женщина, стоявшая прямо напротив Личаны, стала водить по стеклу ладонью, как будто гладя орангутана, и приговаривала: «Ты хорошая? Ты красивая, да? Ты красивая?»
Матику тем временем тоже спустился к стеклу, придвинул синюю пластиковую бочку, забрался на неё и стал коммуницировать с людьми другим способом. В металлической раме, соединяющей два стекла, не хватало одного болта, и в это отверстие он стал просовывать длинную и тонкую палочку — и просунул её почти до конца, несмотря на то что зрители поняли сообщение по-своему и пытались не дать ему это сделать. Мне показалось — точнее, я наделил его действия своими значениями, — что таким образом Матику делает дар, или предлагает эту палочку для обмена на что-то другое, или же хочет вступить во взаимодействие вроде игры. Видя, что никто палочку не берёт, он хотел потянуть её обратно, но конец её застрял в самой раме; тогда он нашёл в вольере кусочек синей проволоки и стал им себе помогать. Люди тоже помогли ему, протолкнули палочку обратно; Матику бросил её вниз и потерял к ней интерес.
Женщина, на которую продолжала смотреть Личана, уже не спрашивала её, а утверждала: «Ты красивая! Ты хорошая! Ты красивая!» — и показывала ей свои вязаные варежки, а потом приложила к стеклу брошюру «Зима в Москве»: «Смотри, что у меня есть!» Личана смотрела на женщину и на то, что показывала, всё так же внимательно, но словно ожидая каких-то знаков, которые она могла бы понять, потому что эти знаки, словесные и визуальные, ей были непонятны.
Она села, на её спину забрался Матику, стал её обнимать и заглядывать ей в глаза; они, не отходя от стекла, как будто давали представление специально для людей, и я подумал об их обычном дне. Зоопарк открывается, в павильон заходят первые посетители, потом их становится всё больше, но всё это одно и то же, меняются только одежды и собственно люди, составляющие тот самый ежедневный подвижный узор, и орангутаны смотрят по сути на одно и то же: на людей, пришедших на них посмотреть. Они погружены в свою ограниченную вольером скуку, не обращая внимания на зрителей, но настаёт момент, и они обращают внимание на зрителей и начинают играть на эту публику в свои игры.
Матику сполз с Личаны, снова забрался на бочку и укрылся клетчатым покрывалом, а она опять встала во весь рост и, подняв голову, стала широко разевать свой рот: возможно, она издавала какие-то звуки, которых не было слышно из-за толстого стекла.
Я подумал о тех временах, когда существовали человеческие зоопарки, в которых показывали людей, считавшихся дикими, существовавшими вне привычной культуры и поэтому похожими на животных, — о том, что тогда, вероятно, зрители смотрели на них как на вид, отличный от их собственного, а не как на отдельных личностей своего собственного вида. Подумал снова о том, что несмотря на то, что орангутанов назвали Джентоном, Личаной и Матику, обычные люди тоже воспринимают их как представителей вида с типичным видовым поведением, а не как тех, чьё существо и существование индивидуально, даже если они являются частью сообщества — естественного или искусственного, как в зоопарке, созданного, — или того, что люди договорились называть видом. Видят взрослого самца орангутана вообще, взрослую вообще самку и вообще молодого самца. Может быть, подумал я, не стоит людям смотреть на них в месте, где орангутаны жить не должны — а достаточно видеть их в документальных фильмах, читать о них в книгах и позволить им жить там, где они обычно и живут; там, где «оранг утан» означает «лесной человек» и где они сами выбирают, с кем им спариваться и вместе жить.
Я вышел из павильона и направился к выходу, потому что мог выйти, а они остались, потому что выйти не могут, — и думал: как и где хоронят умерших в зоопарке орангутанов и других животных?
***
В переходе, ведущем к выходу из зоопарка, я увидел библиотеку и то, что она открыта. Там было много книг и никого, кроме молодой сотрудницы. Я спросил у неё, надо ли мне записываться в библиотеку, чтобы почитать книги, и она ответила, что нет, не надо, любую книгу, которая здесь стоит — четыре тысячи томов из восемнадцати общих тысяч в собрании — можно взять просто так. Я сказал, что меня интересуют приматы, а точнее, орангутаны. Она сказала мне присесть и немного погодя принесла пять книг: том о приматах из большой энциклопедии млекопитающих издательства Lynx, «По следам рыжей обезьяны» Джона Мак-Кинона, выпуск № 2 «Прикладной приматологии», «Книгу рационов» с нормами кормления животных Московского зоопарка и выпуск № 36 «Научных исследований в зоологических парках».
Первые три книги я сфотографировал, чтобы вернуться к ним при случае. Из «Книги рационов» узнал, что орангутанов в Московском зоопарке кормят шестью десятками разных продуктов, среди которых есть бананы, абрикосы, мандарины, хурма, картофель, свёкла, салаты, ветви плодовых деревьев, ивы и рябины, творог, яйца, курица, индейка, сыр, мёд и даже «чай разный». Были там и минерально-поливитаминные препараты, а то, сколько каждому орангутану чего давать, определялось как «ориентированное количество на голову в сутки». А в «Научных исследованиях в зоологических парках» я нашёл статью Сергея Хлюпина и Елены Воронцовой «Первый опыт содержания орангутанов в Московском зоопарке».
«Московский зоопарк, — цитировалась там статья из «Известий» 24 июля 1927 года, — на днях обогатился целым рядом весьма ценных представителей экзотического животного мира. От германской фирмы Руэ, поставляющей животных и птиц во все зоологические сады мира, получена большая партия зверей, редкая по своему разнообразию... Особо надо отметить ценнейшее приобретение зоопарка — семью огромных орангутангов с острова Суматры, состоящую из отца, матери и четырёхмесячного детёныша. Мать плохо вынесла дорогу и сейчас несколько больна — скучает, отказывается от пищи. Вчера состоялся консилиум из представителей медицины и ветеринарии, который установил для неё специальный режим».
Самец и беременная самка были пойманы специально по московскому заказу на Суматре в 1926 году; детёныш родился на корабле. Самца назвали Густавом, детёныша — Фрицем, а когда позднее поняли, что это она, то переименовали во Фрину. Мать её была очень худа и слаба, молоко пропало, соски были сухими, и детёныш пищал от голода. Михаил Алексеевич Величковский, заведующей секцией обезьян, писал в своём дневнике, что он предотвращал попытки изнасилования самки Густавом. Через тринадцать дней после приезда самку нашли мёртвой. Вскрытие нашло у неё много болезней, и фирма Руэ скосила запрашиваемую сумму: вместо двенадцати тысяч рублей она получила девять тысяч. Детёныш не отходил от самца и искал молоко в его сосках, рассасывая их до крови.
Ели Густав и Фриц-Фрина в первые месяцы очень плохо и страдали изнуряющими поносами: «Не помогают ни диета, ни лечение опием, которым Величковский начиняет ягоды винограда. Молоко орангутаны выплёвывают, кефира не хотят, съедают немного белого хлеба, а потом опять отказываются. Рисовый отвар, молочная манная каша, «Геркулес», саговая каша, детская мука «Нестле» — сегодня едят, а завтра отвергают». Величковский решает, что обезьянам необходимы бананы; по мнению чиновников, бананы — роскошь, в валюте на них отказывают. Но в следующем году их, ямайские, всё же доставляют немецким самолётом: «Впечатление от первого банана было ошеломляющее: Густав обомлел, ошалел. Кинулся жадно, забыл своё достоинство Адама, дрожал весь. И малыш тоже — хоть отроду бананов не видал». Бананы съели целиком, с кожурой, и поносы сразу прекратились.
Потом, когда здоровье поправилось, Густав набрал вес и стал в еде разборчив: бананы чистил, в хлебе ел только мякиш, из сырых яиц — исключительно желтки, из апельсинов и гранатов высасывал сок. Он «спокоен и хорошо понимает Величковского», но остро реагирует на раздражающий стук (однажды разъярился на работавших плотников так, что выхватил у них шест и колотил им по сетке, за которой были люди; пришлось применить брандспойнт) — и не любит людей в лохматых шапках и шубах мехом наружу, прячется, когда видит их в толпе.
Густав ухаживал за детёнышем, поил его водой из своего рта, но пытался и изнасиловать его, то есть её: «Его облили холодной водой, а Фрину на ночь поместили в соседнюю клетку. Утром малышка жалобно пищала и её пустили обратно к отцу», — впрочем, был ли он действительно её отцом, неизвестно. Молодой самец вообще страдает от сексуальной неудовлетворённости, но «Величковский следит за его нравственностью, холодной водой пресекая попытки онанировать». Был и такой случай, зафиксированный в дневнике Михаила Алексеевича: «Приходила полоумная гражданка, предлагавшая заменить Густаву супругу».
Фрину в конце концов отсадили в отдельную клетку, и самец остался один: «Он часами сидел неподвижно, и публика спрашивала, живой он или это чучело. Изредка он задумчиво менял позу или величественно почесывался и снова застывал в неподвижности. Если глаза его были открыты, то они не меняли выражения: он смотрел в одну точку, и нельзя было сказать, видит он что-нибудь или нет». Через некоторое время Густав умер; предполагают, что одиночество его окончательно подкосило.
Фрину выкармливали козьим молоком, и то был едва ли не первый (в статье он назван «уникальным») случай «выращивания в зоопарке крупной человекообразной обезьяны, да ещё и без матери». Величковский заменил ей мать, кормил с ложечки кашей, покупал ей сам яблоки, виноград, финики, давал ей рыбий жир для профилактики рахита. Для той же цели была куплена лампа «Соллекс»: «Она привыкла к этому, сама ложилась перед лампой, надевала синие защитные очки, переворачивалась, когда заведённый секундомер издавал звонок». К своему воспитателю Фрина привязалась, шла к нему на руки, обнимала за шею, целовала его, вытянув губы трубочкой.
В 1928 году в зоопарк прибыла шимпанзе Мимоза, на несколько часов в день их соединяли, и они подружились. В 1932 году прибыл орангутан Мориц: Фрина вступала в возраст полового созревания. Но в декабре 1933 года в обезьяннике случился пожар: кто-то забыл потушить на ночь печку, от неё загорелся стол; обезьяны угорели.
Мимоза в пожаре погибла, Мориц умер через несколько дней. Фрина выжила благодаря тому, что была совсем ручная: подпускала людей и позволяла себя лечить: ей в ноздри вставляли трубочки от кислородной подушки.
Так она осталась одна; подолгу сидела неподвижно на одном месте, накрыв голову мешком. Характер у неё во взрослом возрасте стал неровным, однажды она сильно искусала руки заведующей обезьянником. Умерла Фрина в возрасте десяти лет от дизентерии.
«Много времени прошло с тех пор, — так заканчивалась статья, — зоопарками всего мира накоплен огромный опыт по содержанию и разведению в неволе диких животных, в том числе и человекообразных обезьян. Сейчас их уже не отлавливают по заказам зоопарков. Зоопарки теперь сами успешно разводят в неволе редких и исчезающих животных».
Михаила Алексеевича Величковского в 1937 году, когда ему было семьдесят девять лет, обвинили в контрреволюционной агитации погромного фашистского характера и расстреляли на Бутовском полигоне. Такой был тогда у одних приматов в Советском Союзе обычай — обвинять других приматов и побыстрее их расстреливать. Часто ещё одни приматы становились другими.