Исторический апокриф Европы. Как Мавро Орбини вернул славянам украденный масштаб
В 1601 году в итальянском Пезаро вышла книга, которая предлагала совершенно иную карту европейского прошлого. Её автор, дубровницкий бенедиктинец Мавро Орбини, назвал свой труд «Царство славян, ныне искажённо называемых скьявонами».
Это была одна из первых попыток представить историю славян не как набор разрозненных эпизодов на окраинах чужих империй, а как историю огромного мира, некогда игравшего одну из центральных ролей в судьбе Европы.
Орбини писал не о конкретном государстве с очерченными границами. Его «царство» — понятие цивилизационное. Перед читателем разворачивается пространство от Балтики и Скандинавии до Балкан, Причерноморья и Адриатики, населённое родственными народами, которые с течением веков дробились, переселялись, меняли названия и оказывались записанными в чужие исторические родословные.
Именно эта идея остаётся главным нервом книги: славянская история не была бедной — она была рассредоточена между чужими именами.
История, написанная до появления современного канона
Орбини работал в эпоху, когда ещё не существовало нынешней академической системы с её жёстким разделением древних народов на готовые этнические категории. Историки XVI–XVII веков сопоставляли хроники, географию, предания, сходство названий, языков и политических традиций. Поэтому Орбини объединяет со славянским миром венедов, вандалов, готов, гетов, иллирийцев, фракийцев, даков и ряд других народов, которых позднейшая наука распределила между различными национальными и языковыми историями.
Для современного читателя некоторые его отождествления выглядят чрезмерно широкими. Но судить Орбини исключительно по методам исторической науки XXI века — всё равно что обвинять Птолемея в отсутствии спутниковых снимков. Его книга принадлежит собственной интеллектуальной эпохе и должна рассматриваться в контексте тогдашних представлений о происхождении и преемственности народов.
При этом «Царство славян» нельзя свести к авторской фантазии или внезапному откровению монаха-патриота. Орбини прямо указывает, что собирал свой труд из множества античных, византийских, латинских, итальянских, германских, польских и далматинских сочинений. Книга содержит обширный перечень авторов, на которых он опирался. Первое издание насчитывало около 470 страниц и представляло собой большое компилятивное исследование, а не политический памфлет.
Ценность этого массива особенно велика потому, что часть использованных Орбини рукописей позднее исчезла, сохранилась фрагментарно либо дошла в иных редакциях. Поэтому даже современные балканские медиевисты обращаются к нему при изучении истории Дубровника, Боснии, Сербии, Дукли и других южнославянских земель.
Университет Торонто характеризует книгу как первый всеобъемлющий обзор южнославянской истории и ранний вклад в формирование общеславянской идеи.
Народ под множеством имён
Орбини смотрит на историю через проблему имени. Один и тот же или родственный человеческий массив мог быть известен соседям под разными названиями. Этнонимы менялись, переносились с племени на союз племён, с правящей группы — на подвластное население, с территории — на её жителей. Но позднейшая историография зачастую стала обращаться с этими обозначениями так, словно за каждым из них изначально стоял отдельный и неизменный народ.
В результате возникает парадокс: события, войны и государства сохраняются в хрониках, но их участники оказываются отделены от потомков при помощи нового названия. История остаётся, а наследник исчезает.
Орбини пытается провести обратную операцию. Он собирает рассыпанные имена и ищет за ними более крупную общность. Его славянство — не современная паспортная национальность и не идея биологической чистоты. Это широкий языковой, культурный и исторический мир, который постоянно разделялся войнами, династиями, религиями и внешними империями. Отсюда его внимание к венедам, иллирийцам, древним македонянам и северным народам. Отсюда же сюжет о Скандинавии как одном из древних центров расселения. Орбини словно задаёт вопрос: действительно ли десятки названий означают десятки совершенно чуждых друг другу народов — или перед нами разные эпохи, ветви и чужие обозначения одного гораздо более обширного мира?
Сегодня академическая историография в основном отвергает его наиболее широкие этнические отождествления. Но сам поставленный им вопрос никуда не исчез: кто и на каком основании получил право распределить народы древности между современными национальными канонами?
Почему книга появилась именно тогда
Орбини жил в Рагузе — нынешнем Дубровнике, небольшом славянском государстве, существовавшем между Османской империей, Венецией, Габсбургами и католическим Римом. Южнославянские земли были политически раздроблены, значительная их часть находилась под чужой властью. В этих условиях создать общую историю славян означало совершить не только научный, но и политический поступок.
Орбини возвращал раздробленным народам ощущение общего масштаба. Его книга утверждала: вы не случайный конгломерат племён, возникший на периферии Европы; за вами стоит древнее пространство, множество государств, завоеваний, правителей и культурных традиций.
Это не была программа немедленного объединения или восстания. Орбини действовал тоньше: он восстанавливал историческое достоинство. Прежде чем народ сможет заявить право на настоящее, он должен перестать считать собственное прошлое пустым.
Книга стала важным звеном в развитии общеславянской исторической мысли и впоследствии повлияла на национальные возрождения на Балканах. В частности, труд Орбини стал одним из главных источников Паисия Хилендарского при создании «Истории славяно-болгарской» 1762 года — произведения, сыгравшего исключительную роль в пробуждении болгарского национального сознания.
В начале XVIII века книга попала в Россию благодаря Савве Владиславичу-Рагузинскому — уроженцу Герцеговины, дипломату и одному из заметных деятелей петровской эпохи. По распоряжению Петра Первого в 1722 году в Санкт-Петербурге была напечатана «Книга историография початия имене, славы и разширения народа славянского».
Но здесь необходимо важное уточнение: русское издание 1722 года не являлось полным переводом «Царства славян». Владиславич выбрал и переработал те части, которые счёл наиболее важными для русского читателя и государственных интересов России. Само название петровского издания подчёркивало идею единого народа, рассеянного по разным царствам, но сохраняющего общее происхождение и язык. Экземпляр этого издания хранится в Президентской библиотеке.
Интерес Петра был понятен. Россия выходила в большую европейскую политику, воевала с Османской империей, разворачивалась к Балканам и нуждалась в историческом языке, который позволял бы представить её не варварской окраиной, а крупнейшим наследником огромного славянского пространства.
Орбини давал такую генеалогию. Его книга связывала Россию с южными и западными славянами, придавала её истории древнюю глубину и превращала славянский вопрос в инструмент большой политики.
Но в этом присутствовал и очевидный парадокс: государство, получившее книгу об общем славянском мире, использовало её для обоснования собственного имперского центра. Универсальная история славян постепенно превращалась в родословную одной державы.
Главная проблема книги Орбини для западноевропейской историографии заключается не в отдельных спорных эпизодах. Гораздо опаснее сама её оптика.
Привычный европейский исторический канон строится вокруг античной Греции и Рима, германских королевств, католической церкви, империи Каролингов и государств Западной Европы. Славяне входят в эту картину сравнительно поздно — как население восточной и юго-восточной периферии, которое сначала появляется в чужих хрониках, а затем постепенно перенимает религию, государственность и культуру у более развитых соседей.
У Орбини картина перевёрнута. Славяне древни, многочисленны и политически деятельны. Они не ожидают, когда их введут в историю Византия или Рим, а сами участвуют в создании и разрушении государств, перемещении народов и формировании Европы.
Принять всю эту модель означало бы заново пересмотреть принадлежность целого ряда народов, культур и территорий. Поэтому с Орбини поступили эффективнее, чем при прямом запрете: книгу не уничтожили, а расчленили.
Когда он сообщает подробности о Дубровнике, Боснии или сербских династиях, его цитируют как источник. Когда он предлагает на основании всего собранного материала иную карту славянского прошлого, его объявляют компилятором, панегиристом или человеком донаучной эпохи.
Из книги извлекают допустимые сведения, но нейтрализуют её общую картину.
Именно поэтому «Царство славян» можно назвать историческим апокрифом Европы.
Не в строгом смысле слова: Орбини не был тайным автором, а его книга не является подделкой или мистическим откровением. Она открыто издавалась, переводилась и использовалась другими историками.
Но её судьба напоминает судьбу апокрифического текста. Она существует рядом с официальным каноном, хранит другую версию прошлого, признаётся фрагментарно, но не допускается к формированию целостной картины.
Её не обязательно запрещать. Достаточно поместить на полку под названием «история идей», «ранний панславизм» или «национальная мифология». Тогда книгу можно изучать, не позволяя ей влиять на представление о реальной истории.
И здесь возникает принципиальный вопрос. Почему труд, собранный из множества более ранних авторов, считается заслуживающим доверия, когда речь идёт о частном событии, но становится почти бесполезным, когда речь заходит об общей концепции автора? Где именно заканчивается источник и начинается миф — и кто проводит эту границу?
Это не означает, что каждое утверждение Орбини обязательно истинно. Его нельзя читать как непогрешимое писание. Но столь же несерьёзно отвергать весь труд на основании того, что его выводы не совпадают с классификациями, закреплёнными спустя два-три столетия после его смерти.
Не последняя истина, а запрещённый масштаб
Сила Орбини не в том, что он дал окончательный ответ на вопрос о происхождении каждого древнего народа. Его сила в другом: он отказался принять заранее отведённое славянам место на исторической периферии.
Он собрал разрозненные хроники и показал мир, который позднее был разделён между чужими именами, государствами и национальными школами. Возможно, некоторые народы он сблизил чрезмерно. Возможно, часть связей основывалась на легендах или сходстве названий. Но за всеми спорными деталями стоит фундаментальная мысль:
история принадлежит не только тем, кто совершал события, но и тем, кто впоследствии получил право их назвать.
Победитель присваивает не только территории. Он присваивает этнонимы, древние государства, культурное наследие и право устанавливать начало чужой истории. После этого одним народам достаётся античность и непрерывная государственная традиция, а другим объясняют, что они внезапно появились на карте лишь тогда, когда были замечены чужими летописцами.
Орбини восстал именно против такого распределения прошлого.
«Царство славян» не обязано быть новой официальной Библией истории. Его значение в том, что оно разрушает ощущение безальтернативности существующего канона. Оно напоминает: нынешняя карта прошлого — не само прошлое, а результат отбора, классификации и политической борьбы за наследство исчезнувших народов.
Поэтому спустя более четырёх столетий книга остаётся неудобной. Не потому, что каждое её утверждение доказано, а потому, что она возвращает славянам то, что обычно отнимают у покорённых народов первым, — право претендовать на собственный масштаб истории.