/izd/
Ганя украл колхозную дыню. Под это дело выпил пол-литра самогона. Фантазия разыгралась.
Посадил дыню за стол. Одел на нее чепчик. Лицо человечье ножиком вырезал. Налил сотенный, сидит, ждет.
Дыня безмолвно сидела и смотрела на него разными глазами.
- Дура ты, как лучше хочу! – обозленно закричал Ганя и пнул дыню. Дыня покатилась под стол.
Ганя тотчас же поднял ее, поправил чепчик да на место усадил.
- Прости полудурка! Бью, люблю значит! Боюсь я, Дынька, что ты укатисся от меня по колхозу гулять. А не дай боже кто тебя пожрет своим грязным ртом!
Дыня смотрела не мигая на Ганю. Ганя – на Дыню. Опрокинул стакан, занюхал макушкой Дыни. Слезы горячие потекли прямо в блюдце с салом.
- Ах, ты, баба неблагодарная. Любови мне не даешь!
Ганя начал лапать Дыню мохнатыми ручищами. Дыня выскользнула и покатилась по скатерти к бутыльку самогона.
Ганя безумно смотрел на Дыню. Но, сплюнув под ноги, закурил папироску.
- Поженимся уж. Чего тут. А то между людей стыдно будет. Поедем в райцентр на ЗИЛе. Мать тебе платье пошьет. Будешь видная. Да не молчи ты, дура лупоглазая! Кому ты нужна! На ломти тебя, падлу!
Ганю обнял Дыню крепко. Целовал. Встал из-за стола и пошел к кровати с Дыней под мышкой.
Легли под лоскутное одеяло…
Через неделю колхозники нашли гнилую дырявую Дыню на гумне.
А Ганя с тех пор шастает по селу и бормочет под нос:
- Убивец, убивец я!
Жила-была на свете Смерть. Никто о ней ничего не знал, кроме белочек. Жила себе и жила, любила яишенку пожарить, лучком посыпать, сметанки. А тут раз и поставили Смерть перед вопросом:
- Ты что такое будешь?
Косматый такой бомжик спросил. Ну и что ему теперь ответить такого, - думает Смерть. А бомжику уже все равно, он свои глазки мутные слепил как два пельменя и сопит, слюну пускает. Фух, - вздохнула Смерть, - можно теперь на рынок за черешенками.
Идет Смерть по тротуару, солнышко светит, бабки гусями торгуют, хреном ядреным, черешнями. А одна бабка, вся в газетах, на Смерть смотрит, глазищи свои выпучила и давай голосить:
- Изыйди, мразота такая!
Давай бабки ее прогонять, черешен купить не дали. А одна лихая бабуля кинула в Смерть безголовым гусем.
Побежала Смерть домой вприпрыжку. Вот гады, - думает, - глупые бабы черешенок мне купить не дали. Варенья теперь не сварю.
Пошла Смерть во двор, смотрит – белочка сидит. На грязном пузе Петьки-алкаша. Не дышит Петрушка. Блевотой захлебнулся. Погоревали Смерть с белочкой, милицию со скорой вызвали.
Пошли домой, чаек поставили. Бараночек блюдечко.
- Неспокойно мне, белочка. А абрикосы мне как заготовить? А газетку купить? Всюду бабки!
- Покойся, Смертушка, боятся они тебя, злой считают.
- Какая же я злая? Носочки вяжу, обои в цветочек вот поклеила. Это бабки злые.
- Дурная ты, Смерть. А ну пошли со мной.
Спустились Смерть с белочкой в подвал. Смотрят – наркоманы колются и пригорошнями самогона запивают.
- Здоров, наркоманы! – кричит белочка.
- Здоров, белочка! А кто это с тобой, Смерть что ли?
- Она самая!
- Видишь, Смерть. Наркоманы тебя не боятся. Айда все к нам, чай с бараночками пить!
… Хорошо посидели. Альбомы фотографические смотрели, ребусы разгадывали.
- Ну, - наркоманы говорят, - пора и честь знать. Нам еще в больнице лежать с месяцок.
- Бывайте!
Хотела Смерть как лучше, да так крепко обняла наркоманов, что те и окоченели враз.
Смотрят белочка со Смертью на наркоманов. Махнула рукой белочка:
- Ну, - говорит, - и хуй с ними. Пошли чаек допивать.
И пошли.
- Купил, значится, костюм. Пинжак с искрами. Надушился «Ландышем». Стою, в дали гляжу. Ботинки надел, салом смазал. Франт, ей-богу. Ну, и пошел на прешпект. Шел, шел, кочки да ямы обходил. Смотрю – баба из прачки выходит. Сто пудов живого веса! Над губой усищи, под губой бородища. Сиськи – как мешки с сахаром. Влюбился.
Никанор Иваныч перекинул петлю за плечо, как шарф. Достал «Астру». Смакуя ошмётки прескверного табачку, выговорил:
- Маней звали. Померла еще пятнадцать лет тому. А потом на этой женился, сырой, жилистой бабе. А дети какие! Костный шпат! Ресниц нет, лица размазанные, прозрачные. Подавил бы, как клопов, чтоб не мучились. Вот одного чуть в ведре не утопил. Да эта по щекам надавала. Табуретом, лёгонько.
Сплюнув, Никанор Иваныч пошел к зеркалу. Осмотрел себя.
- Мне б флердоранжу в петлицу. Чтоб как жених.
Я подал ему гвоздику. Мятую и вялую. Никанор вставил в петлицу, достал платочек и сморкнулся.
- Ну, слушай. Чтоб душительницу не видеть, на завод пошел. Хотел в конторе сидеть, счета водить. Крысой заделаться решил. А что, грамотей, газеты читаю. Рупь с копейкой сложу. Не взяли, гады. Сказали, вали, дядька, в цеха. Ну и пошел на фронт. Дворником в школу. Объедки в столовой воровал, жил как царь. У меня и трон был. Старый кампуктерный стул. Списали случайно со всем добром, что украсть хотели. Да в грузовик не влез. Бросили мне, как псу дворовому. А этот табурет – навоз собачий.
- Ты смотри, - Никанор взял в руки табурет и отломал ему ножку. Ножка отвалилась как кусок песочного печенья. – Ничего, приколотим!
- Держи давай, пальцы, но-но, дурак ты, Вася! Повеситься не даешь со стулом нормальным. Шельмец! Неси дирехтарский. Будет знать.
Пока я ходил за стулом, Никанор Иваныч успел выпить технического спирта. Вялый был. Слюну пускал. Смеялся. Петля болталась у него на шее, как галстук. Жених, одним словом.
- Что-то дохнуть мне не хочется, Васёк. Выпил – закусить надо, - Никанор достал засохший ломоть из кармана. Погрыз его щербатым ртом.
- Эх, хорошо. Больно хорошо помирать. Ну, вот и работал я до вчерашнего в школе. А теперь это гимназия. Не нужен боле. Расчётные вот получил. Веревку купил. Эх, Вася, Вася. Первоклассник ты еще. Смотри.
Никанор Иваныч стал на стул, тут же испачкав обивку. Поправил петлю. Накинул ее на крюк в потолке. Давай, говорит, толкай стул.
Не могу.
- Надо было тебя в ведре! Чтоб знал! Уважь старого!
Я разбежался и выбил стул из-под ног сторожа. Никанор висел и давился.
- Кхкхкхк, итить твою, чтоб ты сдох! Прожил как говно! Кхкх!
Минута – и Никанор синий и вонючий висел, раскачиваясь, под потолком. Ну и дрянь же бывает человек!
Я ушел с чердака, оставив лужу подле перевернутого стула.