«Любой звонок в дверь сразу же вызывает панику»: я пережила три обыска, эмиграцию и не могу избавиться от тревоги
Наиля Муллаева — независимый репортер и активистка из Казани. В марте 2022 в ее квартиру пришли с обыском, что сильно повлияло на жизнь и ментальное состояние девушки. Наиля эмигрировала в Ригу, прожила там год и вернулась в Россию — но так и не смогла избавиться от постоянной тревоги. Наиля рассказала, что пережила, испытывает сейчас и о каких решениях жалеет. А мы попросили психолога прокомментировать ее историю.
В материале присутствует ненормативная лексика
Как у меня прошел обыск
Я из семьи финансистов. Училась на экономическом. После окончания вуза я работала в банке на хорошей должности очень долгое время, почти шесть лет. Тогда я ненавидела эту работу, но сейчас вспоминаю с любовью. Банк — это такая система, где в отличие от некоммерческих организаций и журналистики все очень дисциплинированно и организованно. Люди ответственнее. К тому же, в банке у меня была хорошая зарплата, стабильный доход и возможность карьерного роста. В сферах, в которых я работаю сейчас, такого нет.
До 2021 года я часто читала либеральные медиа, но я не ходила ни на какие акции и мероприятия. А когда появились новости про отравление Навального, это стало для меня триггером. Штабы Навального анонсировали пикеты в Казани. Я решила пойти. Там мы познакомились с некоторыми ребятами, и благодаря им я постепенно вовлеклась в общественную деятельность. Потом стала работать в одном медиа корреспондентом. Я не буду называть конкретные издания, потому что сейчас у них определенный статус.
6 марта 2022 года ко мне пришли сотрудник уголовного розыска, два эшника (эшник — сотрудник главного управления по противодействию экстремизму МВД РФ — Ред.) и один ФСБ-шник. Случился мой первый обыск.
Было ужасно страшно. Я никогда не сомневалась, что со мной такого не произойдет: я — обычный региональный корреспондент, особо не высовывалась, ни с кем не конфликтовала. Ну вот, случился обыск. Я была сильно не готова.
Сотрудники сразу спросили телефон. Я сама его отдала. Прятать абсолютно бесполезно — всем очевидно, что он есть. Если его захотят найти, они найдут. Далее они осмотрели всю квартиру от самой дальней комнаты до выхода. Это заняло три-четыре часа. Я следила за сотрудниками, чтобы они ничего не подкинули.
Помните фотографию комнаты Надежды Буяновой, пенсионерки-педиатра? Там где оба дивана завалены бумагами и ее вещами? У меня квартира после обыска выглядела совсем не так, как у нее. Все было лучше, ничего не было раскидано.
Ко мне не применяли насилия, не хамили и вообще особо не жестили. Мне кажется, им просто было меня жалко. В самом начале обыска на эмоциях я послала нахуй одного сотрудника, и он отреагировал очень спокойно. Попросил не хамить, не сказал ничего оскорбительного в ответ.
Во время обыска я даже помыла голову, накрасилась. Хотелось это сделать что бы скинуть стресс, наверное. Очень не люблю грязные волосы, они меня раздражают.
Мне было ужасно страшно. Я боялась не самого обыска, а вероятности уголовки и попадания в СИЗО. Я ни разу не сильный человек и не хотела бы сидеть там ни дня.
Как я уехала в Ригу и почему вернулась
Следующие пять месяцев, с марта по август, были одним из самых эмоционально тяжелых периодов в моей жизни. Я практически ничего о нем не помню.
Я решила уехать из Казани за границу. Слушала каких-то экспертов в медиа, которые говорили что экономике России осталось три месяца. Еще повлиял общий тревожный фон в журналистских, активистских и политических чатах. Казалось, что в России все развалится, а меня посадят.
Множество моих знакомых тогда уехало в Латвию. Я узнала что там правительство выдает гуманитарные визы для журналистов. Это стало для меня стимулом уехать именно в Ригу.
Уже через неделю я получила латвийскую визу и морально готова была уезжать. Но ехать без денег я боялась, а их было немного. Нужно было разобраться с вещами и продать недвижимость.
Я продавала квартиру пять месяцев. Даже сейчас я чувствую себя нервно, если жду какое-то важное письмо или сообщение. Мне нужно чтобы ожидание побыстрее закончилось. А когда не понимаешь сколько еще ждать, когда нет четких сроков, а от решения зависит целый этап твоей жизни — это вообще кошмар. Очень сложно сконцентрироваться на других вещах. Все это время я существовала в режиме ожидания и мечтала, чтобы это закончилось.
Мне было очень хреново, меня часто посещали суицидальные мысли. Я стала заедать стресс и набрала около 10 килограммов. Кошмар.
Продать квартиру в тот момент было очень тяжело: ставка была огромной, а рынок стоял — никто не понимал, что делать. В итоге продала жилье дешево, и это было глупо. Но когда я получила деньги, я выдохнула: понимала, что сейчас уеду.
Я перебралась в Ригу. В течение года дважды приезжала в Россию по личным причинам, и оба раза у меня проходили обыски по месту регистрации, в квартире родителей. Теперь я очень боюсь утренних звонков в дверь или домофон — это просто ужас. Я всегда уверена, что это снова пришли сотрудники полиции.
После второго обыска меня задержали и осудили на семь суток по митинговой статье (20.2 КоАП РФ). Я тогда в свой личный канал репостнула информацию о проведении в Казани митингов против мобилизации. За это меня посадили в спецприемник в центре Казани. Там меня никто пальцем не тронул и даже не хамил, но я все равно не хочу вспоминать об этом больше никогда. Это было ужасно. Знаю, что многие активисты достаточно просто переносят опыт административного ареста. Я же в первые два дня плакала без перерыва. Это был такой период, когда разных оппозиционеров задерживали на некоторое количество суток и в течение этого времени готовили фактуру по уголовному делу. Мой самый главный страх был, что на меня заведут уголовку.
Сидеть было неприятно, грязно, неудобно. Там была женщина, которая курила раз в 15 минут. Это очень маленькое закрытое помещение, без вентиляции, без окон. А я не курю. Там постоянно был дым повсюду.
В 2021 году я участвовала в январских акциях в поддержку Навального. Тогда многие выходили с пониманием, что есть вероятность сесть. Конечно, я тоже понимала и легко на это шла. Сейчас я бы, скорее всего, не решилась.
В Риге, напротив, я почти не чувствовала тревоги — понимала, что там ко мне никто не придет. Единственное, о чем я беспокоилась, — что мне могли не продлить визу. Одна знакомая из Казани, которая тоже жила в другой стране, жаловалась, что ей скучно. «В России ты привык к постоянному достаточно высокому уровню стресса. Когда ты живешь в безопасных условиях в другой стране, тебе кажется, что что-то не так», — говорила она. Я была с ней согласна.
Постепенно я стала понимать, что в России мне лучше. Рига — прекрасный город, и я желаю Латвии всего наилучшего. Но мне так и не удалось почувствовать себя дома. Я привыкла жить в своей стране, мне хотелось туда. Я очень скучала по семье. Без них было сложно. Меня стали раздражать однообразные разговоры эмигрантского сообщества. С ними было тупо некомфортно. А еще я хотела уйти из журналистики и заниматься другими вещами. Тянуло домой.
В Латвии у меня не было ни ВНЖ, ни права на работу — хотелось бы немного других условий. Наверное, это очень инфантильная позиция. Я понимала, что нужно интегрироваться и выходить за рамки эмигрантского сообщества, но я не прикладывала достаточно усилий, чтобы общаться с другими людьми. И наверное, если бы я не уехала с грузом тревоги на плечах, моя эмиграция прошла бы гораздо лучше.
Часто эмигранты рассказывают истории о том, как уехали и теперь счастливы. Я же уехала, и у меня ничего не получилось. Мне хотелось домой. В сентябре 2023 года я вернулась в Россию. Когда я пересекла границу, меня увели на допрос. Я очень сильно нервничала и думала, что меня увезут в СИЗО. Но меня отпустили.
Как я живу сейчас
Я не уверена, что у меня есть ПТСР — могу только предполагать. Но мне кажется, что у меня нестабильное эмоциональное состояние. Определенные события вызывают у меня сильную тревожность: сердце начинает биться чаще, становится чуть сложнее дышать.
Любой звонок в дверь или в домофон в первой половине суток сразу же вызывает панику, и день на 100% потерян. Ненавижу всех, кто может случайно ошибиться домофоном, особенно утром. Даже когда я жду доставку, мне немного некомфортно. Целый день беспокоиться из-за звонка курьера — это неадекватно.
В Казани мне в десять раз страшнее, чем в любом другом городе. Мимо спецприемника вообще не могу ходить — меня сразу «флешбечит». Чтобы не тревожиться, я переехала в другое место. Здесь меня не знает никто из силовиков, ни разу не было проблем — правда, я больше ни на какие политические акции не хожу. Я часто бываю в Казани, но буду ли туда возвращаться — не знаю.
У меня есть дурацкая привычка нагружать себя, а не успокаивать. То есть я думаю о худшем сценарии, вместо того чтобы решать проблему. Из за этого тревожность собирается по крупицам со всех сторон. Но неизменно главная ее причина — профессиональная деятельность: я продолжаю работать журналистом. Если не убрать этот фактор, то избавиться от беспокойства из-за постоянного чтения новостей и «ругачек» внутри оппозиции, мне кажется, невозможно.
Если бы не военные действия, я бы, наверное, осталась работать в банке или в бьюти-индустрии. У меня все было прекрасно. Я же ушла с работы и полностью погрузилась в журналистику, из-за чего у меня сильно ухудшились жизнь и быт — стало меньше денег. А еще я постоянно в нервном состоянии, меня очень просто встревожить.
Грустно, когда ради общего дела выбираешь новую профессию, меняешь привычную жизнь, а потом оказывается, что все старания были напрасны. Никто эту жертву никогда не оценит. Оно вообще того не стоило.
Еще мне очень жаль, что я продала квартиру. Меня немного грызет вина за мой необдуманный отъезд в Ригу. Я не распланировала, как буду жить дальше, принимала эмоциональные решения. Причем тогда мне было 27 лет — уже не пиздюшка, что-то должно было быть в голове.
Случившееся в марте — первое в моей жизни большое эмоциональное потрясение. Я не знала, как с ним справиться. У нас не очень глубокие отношения с мамой, но стоило хотя бы у нее спросить, что делать.
Тогда у меня не было близких отношений с людьми, которые умеют поддерживать. Мы неплохо друг к другу относились, но просто не могли подобрать слова. Очень важно найти людей, которые умеют разговаривать, быть рядом с нежным и любящим человеком и самому быть таким, не обесценивать чужие страдания.
Таких приятелей я нашла только этим летом. Они были готовы говорить и говорить со мной про одно и то же — а ведь людям надоедает постоянно слушать нытье. Очень благодарна, что они не уставали от меня и были рядом.
А еще, несколько месяцев назад я стала заниматься спортом. Меня это радует. Оказывается, спорт действительно помогает справиться с стрессом и почувствовать себя лучше.
Я не ходила к психологу, потому что не хотела обсуждать профессиональную деятельность с незнакомым человеком. Я ему не доверяю. Хотелось рассказать все в деталях, но в моем случае невозможно не затрагивать нежелательные организации. Надо было идти в Риге. Но тогда я тревожилась гораздо меньше уже.
До 2022 года я думала, что ходить к психологу незачем — сама во всем разберусь. Это полный бред. Нужно иди к специалисту, особенно — если ты инфантильный человек, который впервые столкнулся с большим таким потрясением.
Если бы я пошла к психологу уже тогда, я бы не приняла некоторые глупые решения и гораздо проще прожила бы тот момент. Ни в коем случае нельзя совершать финансовые действия в эмоционально нестабильном состоянии — сначала нужно привести себя в норму и успокоиться. Теперь же проблемы накопились, и разбираться в них мне в десять раз сложнее. Будь я более подкованной, я бы уже 6 марта 2022 года позвонила специалисту.
Через полгода я ухожу из профессии. Сейчас я держусь только на том, что через шесть месяцев у меня начнется нормальная жизнь.
Комментарий психолога
По этому рассказу я не могу уверенно определить состояние героини и поставить ей диагноз. У меня возникает множество уточняющих вопросов, которые можно было бы задать на личной встрече.
ПТСР — не единственное состояние, способное возникнуть из-за стрессового события. Например, при неоднократной повторяющейся травматизации может возникнуть длительная острая стрессовая реакция. Ее признаки похожи на ПТСР: болезненные переживания, реакции на специфические раздражители вроде тревоги из-за звука дверного звонка.
Большинство людей после острой стрессовой реакции приходят в норму через несколько месяцев. Но после травмы велика вероятно развития и других расстройств. Например, тревожного расстройства, при котором тревога постоянна и сопровождает все повседневные события. Или же диссоциации — измененного восприятия себя, времени и жизни.
Все это мешает человеку нормально жить, чему-то радоваться и чувствовать себя безопасности, хотя он пережил травмирующее событие много месяцев назад. Если мыслить ясно, спокойно работать и налаживать быт невозможно, конечно, нужна работа с психологом. При этом подойдет не любой специалист, а с дополнительной подготовкой для работы с травмами и стрессом.
Важно не забывать и о «ретравматизации» — сознательном или бессознательном возвращении в ситуацию травмы. В первом случае человек возвращается в то место, где все произошло, или воссоздает похожие условия. Он надеется вернуться в ситуацию и как бы пережить ее заново, правильно. В бессознательном же сценарии человек словно случайно повторяет тот же опыт, но не испытывает облегчения — напротив, только «наступает на те же грабли».
Даже рассказ о пережитом может вызвать ретравматизацию. Поэтому травмотерапевты часто предостерегают родных и друзей пострадавшего от предложений вроде: «Расскажи, тебе легче станет».