пустоцвет, который пророс
У Кости Сперанского (для широкой публики знакомого по бессменному музыкальному коллективу - макулатура) зимой в ИД Прорубь вышла новая книжка - семейный роман Пустоцвет. В начале мая в качестве памятного подарка товарищ привез из Москвы экземпляр. Подобно чаю на травяных сборах, роману нужно было настояться для пущего эффекта. Сначала я откладывал покупку - потом чтение - потом написание так называемой рецензии. Но вот случилось. Некоторому ускорению процесса поспособствовал покет бук формат - было легко взять роман в спонтанную поездку с женой в НН и уместить его во внутреннем кармане плаща.
Подобное замечательное свойство я уже отмечал, когда писал про Ротозеев, предыдущую книжку К. (кажется, вторую у автора после Аполлона, но Костя поправит, если что). Правда, тогда я настаивал, что карманный формат Ротозеев позволит "укрыться" за книжкой от "стальных гроз", подобно Юнгеру, бравшему с собой в окопы Первой мировой Логико-философский трактат Витгенштейна. Поскольку, вероятно, на наш век судьбой заготовлено нечто подобное. В случае с Пустоцветом так не сработает. Книжка обнажает и обезоруживает, потому что обнажена и безоружна сама (и Костя, представленный в ней). Для удобства разобью текст на отдельные смысловые блоки.
1. Субъективное впечатление, поскольку какая же рецензия без вкусовщины.
Две первые ассоциации: роман Е. Алехина "Луноход-1" и альбом Славы КПСС "Россия34".
В случае с романом Жени параллель предельно ясна. Возможно, к середине жизни рефлексирующие мужчины начинают мыслить сходным образом и обращаются к детству как к истоку ответов на вопрос "почему все так было"?
Оба романа о детстве в "унылом городе Кемерово" (кстати, именно эта фраза + трек Metoxa "Лишь бы вставило" когда-то стали катализатором написания, наверное, единственного стишка, оторванного от личной рефлексии). Две судьбы проходят через свой собственный детский лимб, прежде чем встретиться в университете и, соединившись (никакого гейства, только мужская дружба, как на одноименном альбоме нг (2017)), вступить в ад взросления. (камео Жени в романе тоже присутствует).
Луноход читал летом 23, но так ничего о нем и не написал. Хотя роман сильный. Но у Жени растерянность перед миром прячется за злобой. Гг Лунохода экспрессивен и деятелен (часто бесцельно), депрессивен и маниакален ("депрессивная секс-машина - так прозвали меня в универе"). Гг Пустоцвета просто растерян, желания деятельности не прослеживается, да и растерянность не всегда (считай , никогда) осознается. Костя намеренно пытается показать, что этот роман мог быть написан от лица дерева, камня или потрескивающей лампочки в коридоре и нисколько от этого бы не потерял. Это намерение часто болезненно навязчиво, но насколько удачен такой стилистический прием - вопрос. Ведь роман-то все же написан. И написан человеком из крови (пусть холодной) и плоти (пусть бесформенной (не сейчас, сейчас турнички и бокс сделали свое дело)).
С альбомом Славы объединяет магистральная тема - все то же взросление гг, переезд в крупный город, попытки отношений но это поверхностно. Главное - предельный стриптиз души. Читая Пустоцвет, ты читаешь семейную хронику, которая должна храниться где-то в одном пыльном чемодане вместе с семейными альбомами и грамотами "Русского медвежонка" за 5 класс. Тебе не стоило бы в это лезть, оставив текст артефактом археологии повседневности, в который вряд ли заглянут даже потенциальные потомки. Но это литература, соответственно, рубильник переведен в регистр читательских интерпретаций. И вот мы в этой точке.
П.с.
На субъективный взгляд, самые сильные главы расположились в конце: "Страшновато" - смерть бабушки и финальные "Время уходит" и "Валерка" - смерть отца. Кстати, названия глав потрясающие. Сначала они показались вычурным графоманством, а после проникся и даже захотелось подобных названий ещё. Что греха таить, я сам в недавние ранние 20-е баловался чем-то подобным, когда выкладывал стишата на трижды продажный ресурс "Стихи ру". Чего они только стоят.
П.п.с.
Роман подобен киселю в школьной столовой: обжигающий в начале, вязкий в середине и оставляющий ностальгическое послевкусие в конце + встречаются непроваренные комочки, которыми можно поперхнуться, откашляться и задуматься.
2. Подстрочник альбома Осень (2011) или "Дареный конь" как промо романа.
Дочитав роман, я сразу же "поставил в плеер" альбом г. макулатура Осень. По общей минорной тональности и текстовой семантике это вещи, идеально дополняющие друг друга. Абсурд, растерянность, одиночество, безвременье, наложенные на "угольную пыль" Кемеровских промзон и кварталов.
Да и парты Кости стали понятнее и ближе. После насквозь субъективных интерпретаций, сопровождавших меня во время прослушивания этого альбома в период взросления, наконец смог ответить на вопрос: "так что же хотел сказать автор?"
Пример - трек "это не моя жизнь":
"Дедушка меня просил поговорить с одноклассниками, Чтобы на день победы он пришел рассказать, как там Было, ну, на войне, где-то в окопах Сталинграда, Я кивнул, но про себя отметил, что такого жалкого Зрелища я не вытерплю, да меня же все засмеют И забил на него, не отвечал на звонки, к тому же…".
В романе это линия бытописания деда гг, фронтовика, героя войны, бережно хранящего в памяти и бесконечно воспроизводящего в канцеляристских, но честных? стихах генеалогию собственной семьи и историю утерянной страны. Возможно, Костя все же усвоил уроки деда, которые в детстве упорно игнорировал - написал свою генеалогию и срез современной ему (да и, так или иначе, всем нам) России.
Второй пример - трек "дареный конь" с альбома сеанс (2017)
"я полуодетый не доедал кашу не дорисовывал танк меня водили к гадалкам, чтобы снять проклятье в кабинете школьного врача причитали что за печальный ребенок его надо покрестить ему надо нанять дублера"
Детский сад, затем школьные годы, неумелое карабканье по "классной лестнице", замкнутость и перманентное сомнамбулическое состояние. Этому посвящены добрых две трети романа.
И таких примеров масса, нужно переслушивать, пожалуй, всю дискографию. Ты будто заглянул в "мастерскую по сборке текстов" и подсмотрел за процессом (лишенным, кстати, всякой магии).
https://www.youtube.com/watch?v=EY5AnXaKDlI&ab_channel=%D0%9C%D0%B0%D1%80%D0%B3%D0%B0%D1%80%D0%B8%D1%82%D0%B0%D0%97%D0%B0%D1%85%D0%B0%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B0
3. Переклички с мировой литературой.
В принципе, в Ротозеях К. обозначил авторов/книжки, которые находили и затем сопровождали его на протяжении жизни, формируя так пошло называемый культурный бэкграунд. Если бы перечитал, наверняка, нашел что-то ещё, но пока пунктирно + собственные ассоциации.
Федор Сологуб и его "Мелкий бес".
Некоторые сцены Пустоцвета своей дотошной бытовой отвратительностью напоминают фрагменты, в которых Передонов и его сожительница, сидя на стульях, харкают в стену напротив себя от одной только скуки и злобы. Да и вообще, судьбы одного маленького (во всех смыслах) человека (но не как у Чехова) и одной маленькой провинциальной, балансирующей на грани нищеты и бедности , семьи - такие точки скрещивания.
Юрий Мамлеев и его "Шатуны" + малая проза (да и вообще Южинцы).
Темы тления, гниения, кладбищенской лиминальности , нарастающего безумия (всех и каждого) - точки сборки. Особенно части про страдающего шизофренией отца, который в одной из первых глав бесследно пропадает (потом находится) и во всем ищет абсолютно рациональные сигналы космических цивилизаций.
Франц Кафка и его Замок/Процесс.
Конечно же, магистральные аллюзии - абсурд и все та же человеческая "маленькость". Винтик системы (но не политической, а, скорее, системы мироустройства) смиряется с заготовленной ему судьбой, плетется по лабиринтам пространств (внешних и внутренних), но даже иллюзия освобождения или хотя бы облегчения (тот же замок или оправдательный приговор) не проклёвываются на горизонте. "Я в постели тону прижимая к груди томик Кафки".
Жан Поль Сартр и его Тошнота.
Тут параллели (помимо уже упомянутого абсурдизма): тошнота (когда рвёт внутреннее Я, хотя и физическая оболочка часто не отстаёт) и фиксации на безучастной природе, которая одновременно привлекает лишённостью сознания и отталкивает своим равнодушием. В целом, роман К. можно было бы подгрести под гребёнку провинциального экзистенциализма. Или бытового экзистенциализма для детей 90-х.
Луи Фердинанд Селин и его Смерть в кредит.
Общая тема - детство/юность, проведенные в материально (да и морально) бедствующей семье, и внутреннее (без активного заряда бунтарства) с такими детством/юностью несогласие. Пожалуй, с романом Селина больше всего параллелей. Сходная структура семьи: мать, которая на себе тащит скудное хозяйство и мелочно суетится в быту, как-то пытаясь его окончательно не развалить, отец же вынесен за скобки этого копошения, он безучастен в границах безумия. Мытарства по первым работам, суетливо подсовывающиеся матерью и ее родственниками (не хватает только обгаженных штанов гг из-за неумения вытирать задницу). Презрение и отвращение к укладу человеческого рода: мелкое мещанство, накопительство, сутяжничество, сплетничество и склочность, список можно продолжать. Хотя, наверное, как и в случае с Алехиным, К. в Пустоцвете не хватает озлобленности на мир, когда Селин на этом выпестовал свою личность.
Общее послесловие
С тем же товарищем (что подарил книгу) как-то обсуждали - прелесть и значимость Кости и Жени из г. макулатура во много в том, что им удалось выйти с территории "репа" (экзистенциализм для самых маленьких) и достаточно основательно занять территорию литературы (экзистенциализм для тех, кто вместе с ними вырос). Такая вот территоризация по Делезу.
Читайте Пустоцвет, другие романы и тгк Кости, он там иногда душнит, но душеспасительно.