в попытках отстоять независимость внутри академии

Дискурс Университета (с большой буквы как инстанции, чья власть и структуры репрезентации реальности распространяются далеко за пределы университета как топологического пространства) амбивалентен в своей сути, т.е представляет собой апорию, для успешного разрешения которой едва ли хватит мобилизации какого бы то ни было критического потенциала. Чтобы высветить эту амбивалентность, следует сопрячь концепт Университета с концептом интеллектуала (впрочем, они и так сопряжены, поскольку один порождается другим, но об этом позже). Интеллектуал, каким его отчётливо сформировал XX век, по определению критичен по отношению к любой административной/властной институции и по определению политически ангажирован (политизация любой философской мысли, берущая начало ещё от Ж-П. Сартра и Франкфуртской школы). А Университет, как это продемонстрировал, например, М. Фуко, является институтом отправления власти (актором в сети властных отношений) едва ли существенно иной природы, чем школа или фабрика (уровень работы репрессивных механизмов, конечно, совершенно иной, но суть, примерно, та же). Соответственно, Интеллектуал занимает по отношению к Университету критическую позицию и пытается, насколько хватает его критического заряда, от него дистанцироваться/перегруппировать/создать свой критический топос внутри, как он считает, топоса некритического. Если быть кратким, претензии, предъявляемые интеллектуалом Университету могут быть построены по следующей линии: излишний формализм и превалирование бюрократического подхода к осуществлению деятельности, отсутствие подлинного (в экзистенциальных терминах отчуждения, отмеченных Франкфуртской школой, например) интереса в областях исследования и образования, сцепка с идеологией и работа на идеологические государственные аппараты и, соответственно, вытекающая отсюда встроенность в машинерию позднекапиталистического общества.

Все эти претензии, в той или иной степени, правомерны, обоснованы и требуют какой-то реакции и даже решения. Но тут в игру вступает апория Университетского дискурса, тесно связанная с двойственным положением интеллектуала. Если очень коротко, опуская огромное количество сопутствующих и существенных деталей, то звучит она следующим образом: Университет производит интеллектуала, а интеллектуал воспроизводит структуру Университетского дискурса, и выхода из этой размеченной структуры не предвидится. Теперь подробнее рассмотрим каждую сторону этой апории, чтобы затем поместить их в зону неразличимости, внутри которой критика теряет свой критический потенциал, ангажированность становится аполитичной, а равнодушие к политике и конформизм (внезапно) приобретают черты политической и даже, возможно, революционной активности.

Во-первых, критический инструментарий, который интеллектуал задействует в обращении с любой властной/административной/бюрократической институцией и применяет его, наконец, и для Университета, любезно предоставлен ему самим этим университетом. Перспектива зрения, позволяющая, как кажется, интеллектуалу, надев белое пальто, отделять зерна от плевел: подлинное от неподлинного, живой дух от задыхающегося формализма, личный интерес от интереса корпорации/идеологии была откалибрована посредством университетских штудий и исследовательской работы в стенах Академии. Критический пафос и патетическая бескомпромиссность, с которой интеллектуал обличает власть и власть Университетского дискурса патологично повторяет тон высоколобых профессоров, обвешанных регалиями и вещающих за кафедрами о миссии Просвещения. Любая позиция, каким бы критическим потенциалом она ни была заряжена, в момент своей артикуляции занимает кресло, на котором восседает господствующий дискурс (в нашем случае, дискурс Университета) или хотя бы (пока) присаживается к нему на колени. Это происходит хотя бы потому, что артикуляция позиции имплицитно содержит в себе момент утверждения позиции, т.е. автоматического утверждения собственной сетки различий, собственной классификации тех, кого считать правыми, а кого нет. А именно этим проведением различий и отграничением правых от неправых (имеющих право голоса от не имеющих такого права) и занимался Университет на протяжении всей своей истории. Таким образом, считать критику, производимую интеллектуалом, дистиллированной и избавленной от примесей любой репрессивности было бы неправомерно.

Во-вторых, Университет, каким он задумывался (ориентиром и примером здесь может послужить немецкая концепция образования и Университета - Bildung) развивался в своей историчности в соответствии с духом критики административного/бюрократического официоза и в соответствии с духом свободы от влияния официальной власти и ее институтов. Это зерно свободолюбия было уронено в почву ещё на заре XVII века, можно сказать, что из него выросло Новое время и философия модерна, которые, в свою очередь, взрастили критические школы XX века, обратившиеся против своих корней (как бы пафосно это ни звучало). Примером, ставшим очевидным благодаря эссе Б. Латура, здесь может послужить противостояние естественника Р. Бойля и политического философа Т. Гоббса. Р. Бойль и его последователи создали в своих лабораториях и исследовательских центрах (если использовать современную терминологию) пространство свободной научной мысли, независимой от власти суверена (чем и был раздосадован Т. Гоббс). Естественно, что эти пространства были созданы не исключительно ради формализма или в угоду политической власти, но ради (во многом) чистого ученого интереса. (У Б. Латура это, конечно же, не совсем так, но он преследовал в своем эссе другие цели, для нашего анализа такого уровня понимания будет достаточно). Таким образом, упрекать Университет и (научный) дискурс, им порождаемый, в отсутствии критического исследовательского духа или замутненном идеологией сознании было бы неправомерно.

Сформулированная таким образом апория позволяет перебросить мостик от слепой критики в духе Франкфуртской школы к критике критики в духе поструктурализма и лаканианства.