Танец над бездной. Глава 2.
Глава 2. Дом Зеркал.
Седрик с шумом распахнул тяжелые портьеры.
Тусклый зимний свет сразу же пробрался в комнату, размытыми полосами ложась на старинный дубовый пол. В воздухе ещё витала ночная тишина, густая, словно недопитое вино в бокале на прикроватном столике. Комната пахла воском и бумагой, холодным камином и чем-то неуловимым, что приносило с собой пробуждение в доме, полном теней прошлого.
Габриэль открыл глаза, но не пошевелился. В груди отдавалось легкое ощущение тревоги, странное, почти неосознанное, как далекое эхо шепота. Он знал его источник. Письмо.
Глаза скользнули по комнате, находя знакомые очертания: темное массивное зеркало, в котором едва отражался рассвет, книжные полки, утопающие в полумраке.
Габриэль сел, ощущая прохладу шелковых простыней, и на мгновение прикрыл глаза. Он мог бы приказать сжечь письмо. Должен был. Но не сделал этого.
Голос Седрика вывел его из раздумий.
— Месте Деверо, завтрак готов.
Габриэль поднялся, жестом отгоняя остатки сна. Он оделся неспешно, но без излишней церемонности, выбрав темный костюм, идеально подчеркивающий его строгий силуэт. В коридоре уже слышались шаги слуг, размеренные и четкие, словно ритм пробуждающегося дома.
В кабинете, прежде чем спуститься в столовую, он задержался у стола. Письмо по-прежнему лежало на прежнем месте, не утратив своего зловещего присутствия. Однако он отвел взгляд и, развернув приготовленную Седриком газету, бегло пробежался по заголовкам. Ничего примечательного — политические волнения, дела торговых домов, хроника судебных разбирательств. Обычный шум города, который жил своей жизнью, пока он сам боролся с призраками, что приходили в его дом неведомыми путями.
Из окна был виден узкий переулок, где на влажной от вчерашнего дождя мостовой отражались неровные огни фонарей. Новый Орлеан просыпался.
Запах свежеиспеченного хлеба и терпкий аромат кофе встретили его в столовой. За столом, застеленным безупречно белоснежной скатертью, Габриэль позволил себе несколько минут молчания, сосредотачиваясь на привычных движениях: разломить хлеб, налить кофе, сделать глоток.
Слуга, поставив перед ним блюдо с яишницей, индейкой и дольками инжира, вопросительно взглянул на него, но Габриэль лишь едва заметно кивнул. Разговоры за столом были редкостью. Тишина утреннего дома его устраивала.
Когда он поднялся из-за стола, дом уже окончательно пробудился. В коридорах раздавались негромкие разговоры, где-то скрипнула дверь, прошуршала юбка служанки. Все было привычно, логично.
Он накинул плащ, сунул перчатки в карман и вышел в утренний город.
Новый Орлеан дышал сыростью, смешанной с ароматом табака, пряностей и зимнего холода. Вчерашний дождь смыл пыль с мостовых, оставив лужи, в которых отражалось серое небо. Лавки торговцев уже были открыты, из булочных тянулся запах горячих пирогов, из парикмахерских – цитрусовый аромат помады для усов.
По улицам неспешно двигались экипажи, их колеса ритмично отбивали гулкий такт по мостовой. В переулках кипела жизнь: торговцы спорили, мальчишки разносили газеты, джентльмены в сюртуках вели беседы о биржевых новостях.
Габриэль шагал уверенно, вглядываясь в архитектуру города, который отражал его суть: богатые фасады соседствовали с обветшалыми зданиями, ухоженные улочки заканчивались в грязных закоулках. Свет и тень, роскошь и бедность — они всегда шли рука об руку.
Он остановился на мгновение, ловя себя на мысли, что этот город, как и письмо, таит в себе нечто большее, чем можно увидеть с первого взгляда.
Но в этот момент башенные часы на площади пробили девять раз, напоминая, что пора идти в контору.
Старинное здание юридической конторы возвышалось среди узких улиц делового квартала, его фасад с резными колоннами и высокими окнами напоминал о времени, когда власть закона в этом городе была лишь иллюзией. Входные двери, массивные, из тёмного дуба, скрипнули, когда Габриэль переступил порог.
Внутри пахло бумагой, чернилами и полированным деревом. В воздухе витал едва уловимый аромат старого пергамента, перемешанный с терпким запахом восковых свечей, сгорающих в настенных канделябрах. По длинным коридорам разносился ровный шелест перьев по бумаге, негромкие разговоры, редкие отрывистые удары часов.
Секретарь, худощавый мужчина с идеально приглаженными волосами и напомазженными усами, поднялся из-за стола, держа в руках увесистую папку.
— Доброе утро, месье Деверо, — голос его был ровным, деловым. — Ваши сегодняшние встречи: заседание с магистратом по делу Гастона Дюрана в десять утра, консультация с месье Бланше в полдень, затем передача документов господину Леру.
Габриэль кивнул, принимая бумаги. Всё шло своим чередом, как и должно было быть.
Рабочий день тянулся плавно, словно чернила по пергаменту. В зале заседаний стены были увешаны портретами прежних судей и адвокатов, их взгляды, застывшие в краске, были полны высокомерной строгости.
Судебное разбирательство прошло без неожиданностей. Габриэль говорил четко, взвешенно, каждое его слово находило точную цель. Он был уважаем, а его доводы принимались с должным вниманием.
После заседания, во время консультации, в его кабинете напротив него сидел месье Бланше — один из старейших торговцев Нового Орлеана, человек с безупречной репутацией. Сегодня он обсуждал новый контракт с французскими партнёрами. Его голос был ровным, речь — отточенной, но Габриэль ловил себя на мысли, что не слушает.
Взгляд его смещался в сторону, уходил в пустоту. Он думал не о договорах, не о тонкостях торговли. Перед глазами снова возникал тонкий белый конверт, лежащий на его столе дома.
«Дом на границе света и тени».
Где-то в глубине сознания мелькнула усмешка. Разве не таков был весь город? Днем — оплот цивилизации, законом и порядком сдерживаемый в благопристойных рамках. Но стоило солнцу коснуться горизонта, как улицы Нового Орлеана менялись, высвобождая свою настоящую сущность.
Он моргнул, вернувшись в насущность. Месье Бланше смотрел на него, приподняв бровь.
— Вы рассеяны сегодня, — заметил торговец с вежливым любопытством.
Габриэль одёрнул себя, вновь став собранным, как прежде.
— Всего лишь небольшая усталость, — ответил он спокойно.
Закат окрашивал горизонт в бледно-розовые и золотые тона, но улицы города уже утопали в тенях. Габриэль вышел из здания, запах морозного воздуха и влажного камня окутал его, словно незримый плащ.
На улицах зажигались первые фонари. В свете их дрожащих языков пламени город казался иным: будто бы обнажившим свои истинные черты, едва заметные при дневном свете. Немногим прекрасным его делали витающие в воздухе, словно пылинки на сквозняке, редкие снежинки.
Габриэль задержался на мгновение, прежде чем остановить карету.
— К западным окраинам, 213, — сказал он, называя нужный адрес.
Кучер слегка приподнял бровь, но кивнул. Колеса глухо заскрипели по булыжнику, увозя Габриэля туда, где кончался город и начиналась неизвестность.
«Дом на границе света и тени».
Теперь он вполне понял смысл этого названия.
Город — это свет. Окраины — тьма.
Экипаж двигался медленно, колеса глухо стучали по неровной мостовой. Город оставался позади, и с каждым поворотом улочки становились уже, тени — гуще. Влажный воздух окраин, тяжёлый от сырости и дыма, наполнял лёгкие.
Габриэль молчал, наблюдая за тем, как меняется окружающий мир. Если в центре Нового Орлеана вечерний свет газовых фонарей скользил по фасадам белых особняков, отражаясь в медных табличках и лакированных дверях, то здесь, на окраинах, дома стояли серыми пятнами среди узких переулков. Фасады потемнели от времени и непогоды, крыши покрылись мхом, а стены потрескались.
Люди здесь двигались иначе. В центре города они шли с выправкой, держались прямо, несли себя с достоинством. Здесь же их шаги были торопливыми, взгляды — настороженными. Кое-где, у входов в таверны, толпились мужчины в потрёпаных плащах, курили, разговаривали вполголоса. Женщины в выцветших юбках пересекали улицы, прикрываясь платками от морозного февральского ветра.
Экипаж свернул в сторону ещё более узкой дороги, ведущей вглубь туманных кварталов. Здесь фонари уже не зажигались. Здесь начиналась тьма.
Дом возник внезапно, словно выросший из самой мглы. Высокий, тёмный, со строгими очертаниями, он напоминал призрак среди низких строений окраины. Каменные стены, увитые потемневшим плющом, словно поглощали свет единственного фонаря у ворот. Двери, массивные и безмолвные, казались не входом, а границей, отделяющей этот мир от другого.
На крыльце у ворот тут же возник человек.
Высокий, безупречно одетый в тёмный сюртук, с осанкой истинного аристократа. Скулы чётко очерчены, тонкие губы сжаты, в глазах — внимательная отстранённость. Не произнеся ни слова, он шагнул вперёд, извлёк из кармана несколько банкнот и протянул их кучеру.
Извозчик не задавал вопросов. Он просто кивнул, развернул лошадей и исчез в темноте.
Человек же повернулся к Габриэлю и, не произнеся ни слова, сделал приглашающий жест.
Парадный зал встречал полумраком: свечи в канделябрах отбрасывали колеблющиеся тени, будто огонь не находил себе покоя. Полированные панели стен отражали тусклый свет, запах старых книг смешивался с лаком и чем-то едва уловимым — тонким ароматом, не принадлежащим этому месту.
Габриэль чувствовал его с самого порога, но не мог определить источник.
Слуга так и не произнёс ни слова. Он лишь повёл гостя вперёд, вглубь дома, где горел огонь в камине.
Там, в большом кресле у пламени, сидел другой мужчина.
Элиас Монклер поднялся плавным движением, в котором не было ни спешки, ни напряжения.
— Мсье Деверо, — его голос был мягким, но в нём чувствовалась едва уловимая насмешка.
Габриэль сразу отметил его черты. Аристократически правильные, но не холодные. Высокие скулы, чётко очерченные губы, тень улыбки, которую трудно назвать добродушной. Волосы тёмные, чуть длиннее, чем позволяли приличия, слегка откинутые назад. Глаза — глубокие, тёмные, в них пряталась ленивая, изучающая внимательность.
Где-то в глубинах памяти, среди судебных дел и фамильных летописей, это имя звучало раньше. Но Габриэль не стал углубляться в воспоминания.
Он сделал шаг вперёд и протянул руку.
Элиас Монклер не протянул свою в ответ. Лишь слегка склонил голову, уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке.
Тень пламени скользнула по его лицу, отразилась в глазах.
И Габриэль понял: этот человек его уже знает.
— Новый Орлеан — город света, — сказал Элиас Монклер, лениво поглаживая большим пальцем ножку бокала. — Как утверждают те, кто живёт в его центре.
Габриэль молчал, но взгляд его был настороженным. Он не привык к подобной манере речи — легкомысленной, полной скрытого смысла.
— А разве это не так? — отозвался он спустя мгновение.
Элиас улыбнулся, как улыбается человек, знающий нечто большее, чем собеседник.
— Свет — всего лишь удобное оправдание. Посмотрите вокруг: эти почтенные господа, эти добродетельные дамы, что ходят в церковь, а затем, под покровом ночи, прячут свои грехи в тёмных закоулках. Эти судьи, эти уважаемые адвокаты… — Он сделал паузу, позволяя словам осесть в воздухе. — Все они исповедуют честность, но живут ложью.
Габриэль задумался, пригубил вино. Вкус был терпким, глубоким, с той самой изысканной нотой, которая оставляет шлейф на языке, как и слова Монклера — шлейф в сознании.
— О да, месье Деверо, — усмехнулся Элиас. — Даже весьма.
Слуга бесшумно поставил перед ними серебряное блюдо с закусками: дольки сыра, ломтики вяленого мяса, инжир. Габриэль не сразу заметил, как постепенно меняется атмосфера: огонь в камине, вино, плавность беседы. Здесь, в этом доме, слова теряли свою обычную резкость, превращаясь в что-то почти театральное.
— И все же, — Габриэль поставил бокал на стол, — если вам столь ненавистно это общество, почему же вы приглашаете к себе одного из его защитников?
Элиас склонил голову, словно внимательно изучая его. Взгляд его задержался на лице Габриэля дольше, чем позволяли приличия.
— Потому что вы не такой, как они.
— О, месье Деверо, — мягко произнёс Элиас, — позвольте мне усомниться в этом.
Габриэль ощутил странное волнение. Тонкая граница между игрой и откровенностью таяла с каждой минутой.
— Я лишь делаю свою работу, — спокойно заметил он.
— Разумеется, — кивнул Монклер. — Вы защищаете честь этих людей в суде. Но скажите, Габриэль… вы действительно верите в их добродетель?
Элиас откинулся в кресле, наслаждаясь тем, что его слова проникли глубже, чем следовало.
— В этом городе всё построено на притворстве, — продолжил он, пригубив вино. — И я полагаю, что вы лучше многих знаете об этом.
Габриэль вдруг поймал себя на том, что ему не хочется прерывать этот разговор. Монклер говорил с ним не как с адвокатом, не как с человеком закона — а как с тем, кого он давно изучал, кого он… выбирал.
— Вы говорите так, будто сами не принадлежите этому обществу, — бросил Габриэль, желая изменить баланс в их диалоге.
— Может быть, я стою на границе. Между светом и тенью.
Тонкие намёки Монклера, его взгляд, неторопливые жесты… Всё это не было случайным.
И Габриэль, несмотря на свою рациональность, чувствовал, что не собирается сопротивляться.
Элиас Монклер продолжал поигрывать ножкой бокала, лениво перекатывая его по пальцам. Огонь в камине отбрасывал неверные тени, и в них казалось, что черты его лица меняются — изысканная бледность кожи, высокие скулы, лёгкая насмешка в уголках губ.
— Вы молчите, Габриэль, — тихо заметил он. — Неужели мои слова так вас смутили?
Габриэль поднял на него взгляд.
— Скорее заинтриговали, — признался он.
Монклер улыбнулся, словно именно этого ответа и ожидал.
— Интрига — это уже шаг к принятию, — он сделал паузу, делая жесть слуге, чтобы тот вновь наполнил бокал Габриэля. — Мне нравится, когда люди не отказываются от своих истинных желаний.
Габриэль едва заметно нахмурился.
— И что же, по-вашему, мои истинные желания?
Элиас откинулся на спинку кресла, его рука лениво скользнула по подлокотнику.
— О, я бы мог сказать, но не уверен, готовы ли вы услышать.
В воздухе повисло напряжение, едва уловимое, но неоспоримое. Это была не просто игра словами, не просто пустая любезность. Габриэль чувствовал: Элиас изучает его, словно книгу, заглядывая между строк.
— Вы необычный человек, месье Монклер, — наконец произнёс он.
— Благодарю. Хотя, полагаю, для вас это не комплимент.
Габриэль задержал взгляд на нём.
— Вы наслаждаетесь тем, что люди прячут. Вам доставляет удовольствие поднимать завесу их тайн.
— Возможно. А вам доставляет удовольствие разгадывать людей?
Монклер улыбнулся шире, поднял бокал, и в этот момент его рука чуть коснулась пальцев Габриэля. Лёгкое прикосновение, почти случайное. Но достаточно, чтобы между ними пробежала искра.
Габриэль не отдёрнул руку, но и не ответил на этот жест.
— Вижу, я вас не ошибся, — мягко сказал Элиас.
Габриэль усмехнулся, пригубив вино.
— Скорее… отличительная черта.
Они замолчали, но это молчание было красноречивее любых слов.
За окном тьма накрывала окраины города. Где-то вдалеке протяжно кричала ночная птица. А в доме на границе света и тени две тени сливались в одну — ещё не соприкоснувшись, но уже притягиваясь друг к другу.
Элиас лениво потягивал вино, взгляд его был почти рассеянным, но Габриэль не мог не заметить — этот человек все же продолжал внимательно за ним наблюдать. Как кошка следит за птицей, чуть помедлив перед прыжком.
— Вы ведь не столь невинны, как пытаетесь казаться, месье Деверо, — протянул Монклер, проводя пальцем по краю бокала. — Ваша репутация… Ах, да, я ведь упоминал, что мне нравится поднимать завесу тайн?
Габриэль напрягся, но виду не подал.
— Оставим репутацию в стороне. Вы ведь пригласили меня не для обсуждения слухов?
— О, неужели вы считаете себя выше этого общества? — Он чуть подался вперед, и огонь камина отбросил на его лицо неверные отблески. — Или вас раздражает, что оно так отчаянно хочет вас поглотить?
Его голос был мягок, но в нём чувствовалась неуловимая насмешка, словно он знал что-то, что Габриэль предпочёл бы скрыть даже от самого себя.
— Вам нравится испытывать людей, — заметил Габриэль, вставая.
— Вам — тоже, — парировал Элиас. — Просто у вас это проявляется в судах, а у меня… ну, в несколько иной форме.
Он медленно поднялся с кресла и подошёл ближе. Их разделяло всего несколько шагов. В воздухе повисло напряжение.
— Признайтесь, Габриэль, вам ведь любопытно, чем все это закончится?
Его голос был низким, почти интимным, и Габриэль уловил тонкий аромат — пряный, терпкий, с лёгкими нотками табака и кожи. Незаметный, но проникающий в сознание.
— Вы не оставляете мне выбора, — наконец сказал Габриэль.
— О, я никогда не навязываю себя, — его пальцы на мгновение коснулись рукава Габриэля, почти невесомо, и тут же исчезли.
Жар пробежал по телу Габриэля.
Он не был новичком в этой игре. Он знал, когда кто-то пытался его соблазнить. Но Монклер… Монклер не предлагал ничего открыто. Он лишь раздувал желание, но оставался при том на грани — не приближался, но и не отдалялся.
И именно это злило Габриэля больше всего.
— Если вы ждёте, что я начну умолять, то напрасно, — резко сказал он, делая шаг назад.
— Умолять? Нет, что вы. Но признайтесь, Габриэль, вы ведь ненавидите, когда кто-то держит вас в неведении.
— Я не люблю тратить своё время впустую.
Он поставил бокал на стол и вновь отступил.
— Благодарю за гостеприимство, месье Монклер, но на сегодня — довольно.
На мгновение в глазах Элиаса мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. Он даже не пытался удержать его.
— Как пожелаете, — спокойно сказал он.
Габриэль кивнул и направился к выходу.
Дорога назад показалась длиннее. В карете Габриэль молчал, устремив взгляд в ночной город. Окраины вновь сменились респектабельными улицами, но их блеск уже не казался ему таким ярким.
Ему не давал покоя этот вечер.
Он вернулся домой уже за полночь. Верный слуга, дожидавшийся его у двери, почтительно склонил голову.
— Набери мне горячую ванну, Седрик — коротко распорядился Габриэль, снимая перчатки. — После можешь идти отдыхать.
Габриэль поднялся в свой кабинет, но не зажёг свет. В полумраке он прикрыл глаза, выдыхая.
И он знал, что уже сделал шаг на дорогу, с которой так просто не свернуть.
Выйдя из кабинета, пройдя по коридору, где укоризненные взгляды с портретов вызывали желание завесить их тканью, Габриэль, утомлённый долгим днём, нашёл утешение в тишине своей уединённой обители. Комната, озарённая мягким светом свечей, дышала теплом и покоем, словно сама природа уготовила ему этот миг отдохновения. Он, медленно, с почти церемонной грацией, начал освобождаться от оков своей одежды. Каждый предмет гардероба, снятый с тела, будто снимал с души его тяготы дня, обнажая не только кожу, но и ту его тёмную внутреннюю суть, что жаждала свободы и наслаждения.
Когда последний лоскут ткани упал на пол, Габриэль подошёл к ванне, где уже плескалась вода, горячая, как дыхание летнего полдня. Он погрузил в неё кончики пальцев, ощутив, как тепло обволакивает его, словно приглашая войти в объятия забытья. Постепенно, с почти ритуальной медлительностью, он опустился в воду, чувствуя, как она обнимает его тело, смывая с него остатки мира внешнего.
Лёжа в ванне, Габриэль позволил своим мыслям устремиться к Элиасу. Образ его, столь яркий и живой, возник перед его внутренним взором. Он вспоминал его голос, мягкий и глубокий, как шёпот леса в ночи, его фигуру, стройную и сильную, как молодой дуб, его лицо, озарённое улыбкой, что могла растопить лёд в сердце самого сурового человека. И губы... О, эти губы, что, казалось, были созданы для того, чтобы произносить слова, способные всколыхнуть душу.
Габриэль, погружённый в горячую воду, ощущал, как тепло проникает в каждую клеточку его тела, размягчая мышцы и растворяя мысли. Его руки, словно независимые существа, начали своё тайное движение, подчиняясь зову плоти и фантазий, что кружились в его сознании, как вихрь. Одна рука скользнула вперёд, лаская его возбуждение с нежностью, которая контрастировала с жаром, разгоравшимся внутри него. Другая же, словно следуя неведомому инстинкту, устремилась назад, касаясь его с той стороны, где таилась иная, более сокровенная чувствительность.
Стоило закрыть глаза, как вновь всплыл образ.
Как он смотрел, как двигался, как голос его проникал под кожу, оставляя после себя ощущение тепла. Габриэль провёл ладонью по груди, вдоль ключиц, ощущая, как лёгкое напряжение растекается по телу.
Мысли продолжали стелиться шелком.
Глаза, задерживающиеся на нём слишком долго.
Голос, проникновенный, почти ленивый, но с нотками насмешки.
Губы, чуть приоткрытые, как будто готовые сорваться в улыбке.
Габриэль скользнул ладонью ниже, медленно, будто пробуя границы терпения. Вода дрогнула, разбежалась кругами. Дыхание стало глубже. Тело — горячее, туже, нетерпеливее.
Он двигался плавно, но вскоре темп стал меняться — то замедлялся, растягивая напряжение, то ускорялся, напоминая о том, как взгляд Элиаса скользил по нему, задерживаясь в опасной близости. Его стоны, тихие и рычащие, смешивались с плеском воды, создавая симфонию наслаждения.
Они не прикасались к нему, но он ощущал их, помнил их изгиб, знал, какими они могли бы быть на вкус.
Вода колебалась. Лёгкие всплески отдалённо напоминали биение сердца.
Габриэль тяжело выдохнул, резче сжав пальцы, и вдруг всё внутри сжалось, закрутилось в плотной волне жара. Он не заметил, как имя Элиаса сорвалось с губ — низкое, протяжное, срывающееся на хриплый звук. В этот миг он ощутил, как его существо сжимается и пульсирует, отдаваясь во власть невыразимого блаженства.
Затем медленно поплыл, растворяясь в густом, влажном воздухе.
Габриэль остался лежать в воде, тяжело дыша, слушая отголоски собственного пульса.
И так, в тишине ванной комнаты, озарённой светом свечей, Габриэль Деверо нашёл миг абсолютного счастья, миг, что принадлежал лишь ему и его фантазиям.