From shame to fame

От позора к славе

Мой интерес к этой картине вырос довольно неожиданно — из разговора вовсе не об американской живописи и не о хирургии XIX века, а из дискуссии о методах работы Сергея Сергеевича Юдина, хирурга XX века. Мы обсуждали даже не то, как именно он оперировал, а то, как стоял у пациента и ощупывал его, где и как держал руки, как распределял движения. Всё ради того, чтобы ответить на, казалось бы, простой, почти бытовой вопрос: Юдин был правшой или левшой?
Но если речь идёт о хирурге, это уже не совсем бытовой вопрос. Для обычного человека леворукость или праворукость — лишь деталь анкеты (а я ещё всегда думаю, как такие люди проходят через турникеты в метро). Для хирурга же это часть профессиональной деятельности — можно даже сказать, элемент «пластики». Как он берёт скальпель? С какой стороны подходит к пациенту? Как работает в глубине раны? Какая рука у него ведущая, а какая — ассистирующая? Может ли он менять их местами? Насколько свободно его тело существует в операционном пространстве? И, в конце концов, с какой стороны удобнее помогать ассистентам?
После этих размышлений я почти неистово начала искать портреты хирургов. Не парадные изображения в кресле, не благородные лица с бакенбардами и академическими мантиями, а именно сцены работы: рука, инструмент, операционный стол, выразительный жест. Мне стало интересно, как художники передавали не просто образ врача, а именно руку с инструментом. Ведь хирургический портрет за работой — это всегда, по сути, портрет руки.
Так я наткнулась на «Клинику Агнью» Томаса Икинса. Вернее, при скроллинге в Pinterest первое, что бросилось в глаза, — ну конечно же, доктор Агнью — истинный левша!

Он стоит в центре огромной операционной сцены. Вокруг — студенты, ассистенты, белые халаты, яркий свет и напряжённое внимание. Правая рука у него поднята в объясняющем жесте: профессор говорит, показывает, ведёт мысль аудитории. А в левой — скальпель.
Для человека, который только что был одержим вопросом «правша или левша?», это настоящий подарок. Я аж взвизгнула от находки: вот же он, ответ, прямо на полотне! Хирург держит главный инструмент левой рукой — не перчатку, не салфетку, не край ткани, а именно скальпель. Значит, левша. Но я за честный фактчекинг. И чем больше я читала про Дэвида Хейса Агнью, тем сильнее становилось ощущение, что история куда интереснее. Оказалось, он был не просто левшой, а амбидекстром — человеком, который одинаково уверенно владел обеими руками. Для хирурга это не просто биографическая деталь, а почти сверхспособность.

Дэвид Хейс Агнью родился в 1818 году в Пенсильвании, в семье сельского врача. Его отец был занятым практикующим доктором, и мальчик с детства видел медицину не как отвлечённую науку, а как ежедневную практику: дорогу к больному, осмотр, боль, кровь, лекарства, разговоры с семьями, огромную ответственность. В 1838 году Агнью окончил медицинскую школу Пенсильванского университета и вернулся домой, чтобы работать сельским врачом.
Начало его карьеры совсем не напоминало плавное восхождение будущего знаменитого профессора. Некоторое время он даже ушёл из медицины, чтобы заняться семейным железоделательным бизнесом жены. Предприятие закончилось неудачей: Агнью оказался в долгах и был вынужден возвращаться к врачебной практике почти с нуля.
Он хотел стать хирургом, но чётко понимал главное: хирургия начинается с анатомии. Нельзя уверенно вести скальпель, если не знаешь, что находится под кожей. Нельзя быть смелым в операционной, если твоя смелость не основана на точном знании.
И тут начинается самая мрачная, почти готическая часть его биографии. Живя в маленьком городке Кокранвилл, Агнью покупал тела для анатомических занятий в Филадельфии и препарировал их дома в свободное от практики время. Это было его своеобразное «хобби». Он буквально изучал тело руками: слой за слоем, фасция за фасцией, сосуд за сосудом. А когда заканчивал работу с мягкими тканями, останки, по одной из самых известных историй о нём, попадали в соседний пруд — чтобы угри очистили кости. Для анатомов того времени это был известный, хотя и жутковатый способ получить скелет для дальнейшего изучения.
Проблема заключалась в том, что в округе жил рыбак, славившийся особенно крупными и вкусными угрями. Его улов пользовался спросом. И однажды выяснилось, что ловил он их как раз в том самом пруду.
Сюжет звучит почти как чёрно комедийная выдумка: молодой врач анатом, тайные препарирования, пруд, человеческие кости, сытые угри и довольные покупатели. Но для Агнью всё это обернулось настоящим скандалом. Соседи начали подозревать худшее, из пруда извлекли череп с отверстием и решили, что речь может идти уже не об анатомии, а о преступлении. Агнью пришлось объяснять, что отверстие было сделано не пулей, а трепаном — хирургическим инструментом, с которым он практиковался. Формально он сумел оправдаться, но репутация в маленьком городе была разрушена, и работать там дальше стало невозможно.

Казалось, жизнь могла закончиться как биография неудачника: проваленный бизнес, долги, скандал, подозрения, изгнание. Но у Агнью получилось наоборот. Он переехал в Филадельфию — и именно там началось его настоящее восхождение.
В 1852 году он купил Филадельфийскую школу анатомии и оказался, кажется, именно там, где должен был быть. Он препарировал по двенадцать часов в день, иногда дольше, читал лекции, демонстрировал студентам операции на телах, превращая анатомию из мёртвого перечня названий в живую карту для хирурга. Для него тело было не абстракцией, а пространством, которое нужно знать на ощупь — в глубину, в объёме.
Позже он вспоминал старые анатомические комнаты почти с нежностью: они казались ему привлекательнее дворцов, а их запахи — слаще ароматов Востока. Звучит, конечно, пугающе, но это многое объясняет. Агнью был человеком не эффектного жеста, а фанатической профессиональной дисциплины. Он не изображал мастерство — он вырабатывал его, часами, годами, руками.
Постепенно он стал одним из самых уважаемых хирургов и преподавателей Филадельфии. Работал в больнице Blockley Hospital, затем стал профессором хирургии Пенсильванского университета. К вершине академической карьеры он пришёл не рано: полноценную профессорскую должность получил только в 52 года. Но, возможно, именно поэтому его авторитет был таким прочным — он был не кабинетным теоретиком, а человеком, который прошёл длинный путь практики, анатомии, провалов и возвращения.
И здесь снова возвращаются руки. Агнью славился тем, что мог оперировать обеими руками — не просто перекладывать инструмент из одной в другую, а действительно полноценно работать и правой, и левой. Для хирурга это означало свободу: он не был привязан к одной стороне операционного стола, к одному углу, к одной привычной позиции. Если доступ требовал другого движения, он мог сменить руку, а не перестраивать всю сцену вокруг себя.
Вот почему скальпель в левой руке на картине Икинса так важен. Сначала мы видим в нём признак леворукости, потом — биографическую улику амбидекстрии, а затем понимаем, что это ещё и художественный жест. Правая рука Агнью на картине говорит: она поднята, объясняет, преподаёт. Левая рука держит скальпель: она обращена к телу пациента. Одна рука отвечает за знание, другая — за действие. Икинс пишет не просто хирурга за операцией, а хирурга профессора — человека, который одновременно оперирует и учит, действует и формулирует, режет и объясняет.
«Клиника Агнью» была написана в 1889 году, когда студенты заказали портрет любимого профессора к его уходу на пенсию. Это огромное полотно — почти театральная сцена, но без театральной суеты. Всё в ней собрано вокруг спокойной власти знания. Агнью стоит у стола не как человек, который борется с хаосом, а как тот, кто этот хаос уже подчинил.
Интересно, что Агнью оказался ещё и фигурой переходной эпохи. Если сравнить «Клинику Агнью» с более ранней «Клиникой Гросса» того же Икинса, видно, как сильно менялась хирургия за считаные десятилетия. В «Клинике Агнью» уже есть белые халаты, искусственное освещение, сестра в операционной, инструменты, которые можно стерилизовать, и заметно меньше демонстративной крови. Хирургия постепенно становится не зрелищем мужества, а дисциплиной чистоты, техники и организации.
При этом сам Агнью принадлежал ещё и старому миру — миру анатомических школ, частных препаровок, скелетов, добытых самыми странными способами, и грубой практической выучки. Он стоял на границе: одной ногой — в почти готической медицине первой половины XIX века, другой — в современной хирургической культуре.
Был ещё один эпизод, который сделал его имя известным далеко за пределами университетских аудиторий. В 1881 году Агнью пригласили в качестве консультанта к раненому президенту Джеймсу Гарфилду. Гарфилд получил огнестрельное ранение, и врачи долго пытались определить расположение пули и справиться с осложнениями. Агнью был одним из ведущих хирургов, которых привлекли к наблюдению и лечению. Сегодня этот случай часто вспоминают как трагический пример медицины переходного периода: новые представления об антисептике уже существовали, но ещё не стали безусловной нормой для всех; диагностические возможности были ограничены, а попытки найти пулю сопровождались вмешательствами, которые с современной точки зрения могли ухудшить состояние пациента.
Агнью не был главным лечащим врачом Гарфилда, но само его участие показывает уровень репутации: когда требовалось мнение одного из самых авторитетных хирургов страны, звали именно его. Это была вершина профессионального признания: от скандала с угрями в маленьком городке — до консультации у главы государства.

Но если выбирать деталь, в которой собрана вся его жизнь, я бы выбрала не этот громкий эпизод, а именно левую руку со скальпелем на картине Икинса. Потому что в ней есть всё: и мальчик из семьи сельского врача, с детства видевший медицину в её самой прямой форме; и молодой доктор, переживший неудачу и долги; и анатом, препарировавший до изнеможения и ставший героем почти абсурдного скандала с прудом и угрями; и преподаватель, учивший студентов видеть тело не как набор терминов, а как пространство для точного действия; и хирург, владевший не одной, а обеими руками; и профессор, которого студенты захотели сохранить в живописи.

И есть мой первоначальный вопрос: левша? Ответ оказался лучше. Не просто левша — амбидекстр. Человек, который сделал обе руки частью своего профессионального мышления.
Теперь, когда я смотрю на «Клинику Агнью», я вижу не только знаменитого хирурга XIX века и не только прекрасную работу Икинса. Я вижу, как маленькая деталь — скальпель в левой руке — открывает целую биографию. Биографию человека, который начинал с провала, долгов и почти фарсового позора, а закончил как один из великих мастеров своей профессии.
From shame to fame — из позора к славе. В случае Дэвида Хейса Агнью эта формула звучит почти слишком литературно. Но именно так и было: от подозрений и угрей — к операционному амфитеатру, портрету Икинса и руке со скальпелем, которую уже невозможно «развидеть».