Тест на беременность XVII века:

врач, моча и бутыль с эмменагогом

Перед нами картина Геррита Доу «Доктор», датируемая примерно 1650-ми годами.

Геррит Доу, или Герард Доу, 1613–1675, — один из известных голландских живописцев XVII века, представитель лейденской школы и ученик Рембрандта. Он прославился небольшими, чрезвычайно тщательно написанными жанровыми сценами: интерьерами, лавками, кабинетами учёных, врачами, музыкантами, хозяйками за домашними делами. Его живопись часто называют «тонкой» не только из-за виртуозной техники и почти ювелирной проработки деталей, но и из-за смысловой многослойности: предметы в его картинах работают как подсказки, намёки и маленькие визуальные загадки.

Сначала кажется, что перед нами аккуратная бытовая сценка: врач в бархатной шапочке, тяжёлая драпировка, богатая ткань на подоконнике, латунный таз, раскрытая книга, декоративная бутыль, глобус. Но чем дольше смотришь, тем яснее становится: у голландцев XVII века «просто интерьер» почти никогда не бывает просто интерьером. Каждая вещь здесь может быть уликой.

У Геррита Доу врач держит на свету стеклянную колбу с мочой. Для зрителя того времени это вполне узнаваемый диагностический жест: уроскопия, то есть определение состояния человека по цвету, прозрачности, осадку и другим признакам мочи, была частью медицинской практики. Но в жанровой живописи такой мотив нередко обрастал дополнительным смыслом. Врач с мочевой колбой мог оказываться не столько серьёзным учёным, сколько участником пикантной бытовой загадки: не больна ли молодая женщина — или беременна?

И другие предметы вокруг врача усиливают это ощущение медицинского кабинета, где наука, ремесло и театральная загадка соединяются в одной сцене. Латунный таз на столе, с удобным вырезом под руку, — это ёмкость для кровопускания, одной из самых распространённых лечебных процедур раннего Нового времени.
В логике гуморальной медицины болезнь часто объясняли нарушением равновесия жидкостей в теле, а кровопускание должно было это равновесие восстановить. Поэтому таз здесь не просто бытовая посуда, а знак врачебной практики, телесности и довольно прямого вмешательства в организм.

Рядом с ним раскрытая книга, которую можно воспринимать как медицинский или анатомический атлас. Такие изображения книг у Доу обычно работают как символ учёности: врач не просто ремесленник, он человек знания, опирающийся на тексты, схемы, описания тела. Анатомический атлас особенно хорошо вписывается в этот контекст: он напоминает, что тело здесь рассматривают почти как карту — его можно читать, изучать, классифицировать, объяснять по видимым признакам.

Глобус добавляет ещё один слой. В голландской живописи XVII века глобус часто обозначает знание, образованность, широту взгляда, связь с науками и устройством мира. В кабинете врача он может считываться как знак интеллектуального статуса: перед нами не случайный шарлатан с бутылочками, а человек, принадлежащий к миру книг, наблюдений и учёных представлений. Но одновременно глобус чуть ироничен: врач как будто владеет картой мира, однако теперь ему нужно разгадать маленькую, частную и очень человеческую тайну, заключённую в стеклянной колбе.

Здесь особенно важно, что пациентки в комнате нет. Вместо неё на заднем плане стоит служанка. Она может быть посредницей, принесшей сосуд с мочой от хозяйки или молодой девушки, которая сама не решилась явиться к врачу. Это отсутствие делает сцену более напряжённой и более красноречивой. Речь ведь идёт о проверке беременности, тогда отсутствие самой пациентки может намекать на ситуацию деликатную: беременность наступила до бракосочетания, и теперь её пытаются подтвердить или исключить тайно, через служанку, без лишних свидетелей.

Такой подтекст очень хорошо ложится на излюбленные сюжеты малых голландцев. Они обожали сцены, где внешняя повседневность скрывает моральную или любовную интригу: визит врача, письмо, бокал вина, музыкальный урок, женщина у зеркала, служанка в дверях. Всё выглядит чинно, но зритель приглашён читать намёки. Врач у Доу именно такой «расшифровщик» чужой тайны. Он смотрит в колбу почти театрально, поднимая её к свету, а весь интерьер превращается в сцену, где диагноз касается не только тела, но и репутации.

На это косвенно работает и нижний рельеф. Внизу видна группа маленьких фигурок, похожих на путти или детей в античном духе. Сцену трудно определить однозначно, но в такой композиции купидоны легко считываются как намёк на плодородие, зачатие, деторождение. У Доу подобные декоративные детали редко бывают случайными: они не обязательно «объясняют» сюжет напрямую, но задают нужный регистр. Если наверху врач исследует мочу, а внизу резвятся детские фигурки, зритель получает мягкую подсказку, в какую сторону думать.

Не менее интересна и бутыль на столе. Это, скорее всего, аптекарский сосуд — не столько конкретная бутылка с узнаваемым препаратом, сколько знак врачебной практики и лекарственного арсенала. В ней могло быть что-то вполне обычное: ароматическая вода, дистиллят, сироп или укрепляющая микстура. Для беременной или подозреваемой в беременности женщины это могли быть анисовая или фенхелевая вода, средства от тошноты, слабости, спазмов и желудочных недомоганий. Анис и фенхель в ранненовременной медицине часто связывались с женским телом, пищеварением, лактацией, послеродовым восстановлением. Рядом можно представить и «сердечные» cordial’ы — сладкие, пряные, иногда спиртовые составы, которые давали при дурноте, тревоге, обмороках, «слабости сердца» и меланхолии.

Но у этого аптекарского мира была и более двусмысленная сторона. Уже тогда существовали эмменагоги — средства, которым приписывали способность «вызывать месячные» или, как писали в старых медицинских текстах, «открывать задержанные очищения».

Само слово происходит от греческих корней: emmena — месячные и agogos — ведущий, вызывающий. В ранненовременной Европе, включая Нидерланды XVII века, это была обычная категория в медицинских и аптекарских текстах.

В тогдашней гуморальной медицине задержка менструации понималась не так, как сейчас. Её могли объяснять «закупоркой», избытком холодности и влажности, сгущением крови, слабостью матки, меланхолией, неправильным образом жизни, испугом, переохлаждением, нарушением питания. Поэтому эмменагоги мыслились как средства, которые «согревают», «разгоняют», «открывают», «двигают кровь» и возвращают телу правильный ритм.

К таким средствам относили довольно широкий набор трав и веществ. В старых европейских травниках часто встречались рута, полынь, пижма, можжевельник, савин, петрушка, мята болотная, шафран, алоэ, мирра, асафетида, дягиль, любисток, анис, фенхель, корица, имбирь и другие пряные или горькие растения. Часть из них воспринималась как «горячие» и «сухие» по свойствам, то есть противоположные состоянию застоя, холода и слабости.

Формы были разные: отвары, настои, сиропы, порошки, пилюли, вина с травами, дистиллированные воды, ароматические «cordials» — укрепляющие напитки. Использовали и наружные методы: тёплые ванны, припарки, паровые сидячие ванны, растирания, прогревания. Врачебная логика была не только «дать лекарство», но и изменить режим: тепло, покой или наоборот умеренное движение, питание, очищение организма.

Но здесь есть важная историческая двойственность. В текстах такие средства описывались как лечение задержки месячных, но задержка могла означать беременность. Поэтому некоторые эмменагоги фактически находились на границе между «гинекологическим лекарством» и абортивным средством. Авторы часто писали осторожно: с одной стороны, они обсуждали «задержанные месячные», с другой — предупреждали, что беременным такие средства опасны. Особенно это касалось сильных растений вроде савина, руты, пижмы, болотной мяты, можжевельника, алоэ и мирры.

Многие из этих средств действительно токсичны. Например, савин, рута, пижма и болотная мята содержат вещества, которые могут вызывать тяжёлое отравление, поражение печени и почек, судороги, кровотечения и смерть. Поэтому важно понимать: исторически это существовало, но современно применять такие вещи нельзя, особенно при подозрении на беременность.

В контексте картины Геррита Доу это интересно потому, что уромантия/уроскопия — рассматривание мочи — в голландской жанровой живописи часто имела «женский» подтекст. Врач с колбой мочи мог не просто диагностировать болезнь, а определять беременность, любовную историю или «женское состояние». Если рядом стоит аптекарская бутыль, зритель XVII века мог читать её широко: лекарство, укрепляющее средство, средство от слабости, но также потенциально и намёк на препараты, связанные с месячными, зачатием, беременностью и женской репродуктивной сферой.

То есть эмменагог в таком визуальном контексте — это не обязательно «в бутыли именно абортивное средство». Скорее это часть культурного поля: задержка месячных, подозрение на беременность, врачебный осмотр мочи, лекарства для «женских недугов» и морально-бытовой подтекст, который голландские художники очень любили прятать в деталях.


В любом случае, в контексте колбы с мочой, отсутствующей пациентки, служанки-посредницы, рельефа с детскими фигурками, таза для кровопускания, анатомического атласа и глобуса это уже не просто натюрмортная деталь, а маленький знак тревожного выбора: подтвердится ли беременность, как сохранить тайну, что станет с репутацией девушки и какое средство окажется в руках врача — успокоительное, укрепляющее или куда более рискованное.