𝑱𝒆 𝒔𝒖𝒊𝒔 𝒑𝒊𝒓𝒆 𝒒𝒖𝒆 𝒕𝒐𝒖𝒔 𝒄𝒆𝒖𝒙 𝒒𝒖𝒆 𝒗𝒐𝒖𝒔 𝒄𝒐𝒏𝒏𝒂𝒊𝒔𝒔𝒆𝒛. 𝑱𝒆 𝒏𝒆 𝒅𝒆𝒗𝒊𝒆𝒏𝒅𝒓𝒂𝒊 𝒋𝒂𝒎𝒂𝒊𝒔 𝒖𝒏 𝒂𝒏𝒈𝒆 𝒒𝒖𝒆 𝒍𝒆 𝒄𝒊𝒆𝒍 𝒗𝒐𝒖𝒔 𝒂 𝒅𝒐𝒏𝒏é.
Резкий, рубленый звук рингтона расколол тишину комнаты, заставив мелкую пыль, вившуюся в луче настольной лампы, замереть на мгновение. Юноша, в оперативных сводках известный как «Флинс», оторвал взгляд от потрескавшейся штукатурки на потолке. Взгляд был пустым, уставшим – взгляд человека, который слишком долго ждёт и слишком многого напрягает мозг. Он медленно выпрямился на стуле, кости позвонков хрустнули тихим протестом. Рука, казалось, двинулась к телефону сама собой, против воли, повинуясь старой, въевшейся в мышцы дисциплине.
Он не поднёс аппарат к уху. Вместо этого ловким, отработанным до автоматизма движением он зажал холодный корпус телефонной трубки между приподнятым плечом и щекой. Пальцы, теперь свободные, потянулись к пачке сигарет, валявшейся рядом. Пластиковая плёнка шуршала нервно и громко.
– Ало, да, я тебя слушаю», - прозвучал его голос. Он был нарочито плоским, обезличенным, словно вышел не из горла, а из автомата. В этой интонации не было ни вопроса, ни приветствия, лишь констатация факта: я на проводе, говори, что должен, и отпусти.
Не дожидаясь ответа, он поднялся и резко, будто отталкиваясь от дурных мыслей, шагнул к балконной двери. Рука нащупала ручку - железную, холодную, покрытую мелкой рябью отслоившейся краски. Рывок, скрежет неподмазанной петли, и в комнату ворвался влажный, густой воздух позднего вечера. Он принёс с собой запах асфальта, пыльной листвы и далёких выхлопов. Одновременно большой палец щёлкнул крышкой зажигалки, высекая робкий, колеблющийся язычок пламени. Он наклонился, прикрыв его ладонью от несуществующего ветра, и поднёс огонь к кончику сигареты. Бумага и табак зашипели, вспыхнув коротким, ярким заревом. Первая затяжка была глубокой, жгучей, заполняя лёгкие едким успокоением.
И тут в ухе, прижатом к телефону, зазвучал голос. Бодрый, деловитый, с лёгкой нотой нетерпения.
– Как продвигается дело, получилось что-то узнать?
Кирилл зажмурился. Пальцы, державшие сигарету, непроизвольно сжались. Он чувствовал, как по спине, под тонкой хлопковой майкой, пробегает холодная, липкая змейка пота.
– Я тебе говорил, - его голос упал до приглушённого, сиплого шёпота, в котором булькала ярость, – не звонить мне по поводу этого.
Он закатил глаза так, что стало видно только белки, уставленные тонкими красными жилками. Взгляд уткнулся в грязноватый потолок, будто взывая к небесам о терпении.
– Нет, как только что-то будет - я доложу.
Он снова затянулся, на этот раз коротко и резко, позволив дыму выйти напряжённым кольцом, которое тут же разорвало движением воздуха из окна. Затем механическим жестом он постучал указательным пальцем по сигарете. Серая бахрома пепла дрогнула, отделилась и понеслась вниз, в темноту, растворяясь в ней бесследно.
Голос в трубке не унимался, перейдя к менторским интонациям, он перебил это своими мыслями в слух.
– Надо найти постоянную работу, чтобы не было каких-либо вопросов, перебои с подработками звучат уже не так убедительно.
Кирилл молча слушал, глядя в чёрный квадрат ночного города, усеянный жёлтыми точками окон. Каждое окно - чья-то жизнь, простая, понятная. Работа, дом, семья. Чужая, недостижимая планета. Его собственная жизнь была паутиной из лжи, сплетённой над пропастью.
– Флинс, выдохни, тебя не раскроют, они наверняка даже не видят ничего.
Это имя «Флинс» ударило по нервам, как тонкая стальная струна. Оно было чужим, пустым, ярлыком, под которым в папках лежали отчёты и фотографии, хотя и нынешнее имя было точно таким же. Он ненавидел его в такие моменты.
– Я уже тебе говорил, - прозвучало чётко, с ледяной сталью в голосе, – меня зовут Кирилл. Ты слишком беспечен.
С этими словами он сделал последнюю, самую долгую и горькую затяжку, чувствуя, как никотин вливается в кровь, пытаясь усмирить дрожь в коленях. Затем развернулся и с силой, какой, казалось, не было в его усталом теле, придавил тлеющий окурок к грубой поверхности железной пепельницы на перилах. Шипение тления было тихим и окончательным. Он шагнул назад, в комнату, и потянул на себя балконную дверь. Та поддалась с глухим, обречённым стуком, отрезав внешний мир и оставив его в гулкой, давящей тишине казённого помещения.
– Я множество раз проверял тебя, как только можно, и ничего не было, - голос в трубке настойчиво вползал в его ухо, – это не я беспечен, а ты раздуваешь из мухи слона. Настоящие досье на тебя есть только у нас.
И тут в сознании Кирилла, будто вспышка на включеном телевизоре, возник образ. Не просто слово, а материальная, осязаемая вещь.
Толстая картонная папка с завязками. Серый, безликий шрифт на этикетке. Внутри – фотографии (он помнил ту съёмку: белый фон, бесстрастное лицо), отпечатки пальцев, которые не были его настоящими, и до мелочей прописанная биография. Где-то лежал в сейфе. Он был доказательством его не-существования. И самым опасным следом.
– Вот именно, - прошипел Кирилл, и в его шёпоте слышалось отчаяние зверя в клетке, – оно есть хотя бы у кого-то. Мы не можем утверждать, что среди наших людей нет тех, кто работает на мафию. Пойми это, пожалуйста.
Последовала пауза. А затем - фраза, от которой у Кирилла свело скулы.
– Ну если они тебя и спалят, ты просто сбежишь, и мы поможем подделать тебе документы.
«Просто сбежишь». Эти слова повисли в воздухе, наполненном теперь лишь его дыханием и тут он рассмеялся. Звук не вышел наружу - это был беззвучный спазм диафрагмы, кривая усмешка, исказившая губы, дрожь в плечах. Смех был горьким, как полынь, и пустым, как эхо в колодце. Он представил этого человека на том конце провода – чистого, сухого, разумного, с картами и схемами на столе, для которого весь его ужас, весь этот ежесекундный страх был просто строкой в сценарии. "Он вообще имел дело с мафией или как?" - пронеслось в голове холодной, острой мыслью.
И за ней, уже без смеха, пришло тяжелое, как свинцовый слиток, осознание. Дай бог, он сможет сбежать, если его настоящая личность вскроется. И дай бог его не найдут. И с новыми, «модельными» документами. Это была не надежда. Это было признание астрономической низкости шансов. Это была молитва атеиста, брошенная в безразличную темноту ночного неба за окном. Он стоял посреди комнаты, всё ещё зажимая телефон между плечом и ухом, чувствуя, как тикают где-то внутри часы, отмеряющие время его чужой, насквозь лживой жизни.