Валерий Снегирев
Он неизменно вежлив, сдержан и точен в словах, даже когда в его руке зажат револьвер. Он не повышает голоса, не суетится и не позволяет эмоциям брать верх над рассудком. При этом он не холоден — в нём чувствуется глубокая усталость и тихая грусть человека, который видел слишком много смерти и предательства.
И коль на вопрос «Когда встретимся вновь?» Ты не смог дать ей чёткий ответ «Никогда». То учись у ворон: «Как-кар, невермор»
Титул «Провидец» несёт в себе леденящий парадокс, застывший в вечности, – это дар, обернувшийся платой. В самом его звучании заключена горькая ирония: того, кто видит больше всех, мир лишает обычного зрения. Быть Провидцам – значит обладать не просто предвидением будущего, а способностью осязать саму ткань судьбы, видеть первопричины и чудовищные следствия, недоступные ни богам, ни смертным. Это знание, выжигающее душу изнутри, – истина, после которой любой свет кажется лишь искажением, а единственным честным ответом остаётся объятие бездны. Носитель этого титула воспринимается не как пассивный предсказатель, но как молчаливый архитектор реальности, чей взор пронзает века, а слова обладают весом тектонического сдвига. «Провидец»...
Твоя жизнь – это подтверждение того что ты жив.
В паспорте, который давно пылится во внутреннем кармане куртки, настолько давно, что даже сам его обладатель уже забыл, когда в последний раз раскрывал эти потрескавшиеся корочки, значится полное имя – Кирилл Чудомирович. Оно выведено ровными типографскими буквами, втиснуто в сухие графы, но в жизни оно не звучит. Для тех, кто его окружает, для тех, кто находится рядом день за днем, кто сталкивается с ним в переходах, на улицах, в тесных комнатах, где решаются вопросы, он – Флинс. Прозвище прицепилось еще в больнице, прицепилось крепко, намертво, без возможности отцепиться, и с тех пор перекочевывало из одного места в другое, переживая и смену обстановки, и смену людей, и время, которое неумолимо шло вперед.
𝑱𝒆 𝒔𝒖𝒊𝒔 𝒑𝒊𝒓𝒆 𝒒𝒖𝒆 𝒕𝒐𝒖𝒔 𝒄𝒆𝒖𝒙 𝒒𝒖𝒆 𝒗𝒐𝒖𝒔 𝒄𝒐𝒏𝒏𝒂𝒊𝒔𝒔𝒆𝒛. 𝑱𝒆 𝒏𝒆 𝒅𝒆𝒗𝒊𝒆𝒏𝒅𝒓𝒂𝒊 𝒋𝒂𝒎𝒂𝒊𝒔 𝒖𝒏 𝒂𝒏𝒈𝒆 𝒒𝒖𝒆 𝒍𝒆 𝒄𝒊𝒆𝒍 𝒗𝒐𝒖𝒔 𝒂 𝒅𝒐𝒏𝒏é.
Резкий, рубленый звук рингтона расколол тишину комнаты, заставив мелкую пыль, вившуюся в луче настольной лампы, замереть на мгновение. Юноша, в оперативных сводках известный как «Флинс», оторвал взгляд от потрескавшейся штукатурки на потолке. Взгляд был пустым, уставшим – взглядом человека, который слишком долго ждёт и слишком многого напрягает мозг. Он медленно выпрямился на стуле, кости позвонков хрустнули тихим протестом. Рука, казалось, двинулась к телефону сама собой, против воли, повинуясь старой, въевшейся в мышцы дисциплине.
Это абсурд, враньё: череп, скелет, коса. “Смерть приедет, у неё будут твои глаза.„
▀▄ ▖▀ ▚ ▛ Моё имя?.. Конечно, секундочку… как же “она” назвала меня?.. Хм, точно: Кирилл Чудомирович Флинс. Приятно познакомиться.
Иногда в тишине намного больше смысла, чем в бессмысленных фразах
▀▄ ▖▀ ▚ ▛ Моё имя?.. Конечно, секундочку… как же “она” назвала меня?.. Хм, точно: Кирилл Чудомирович Флинс. Приятно познакомиться.
Закончится ли твоя история смертью...?
Таверна была тем местом, где даже ночь казалась уставшей. Воздух стоял тяжёлый, как мокрое покрывало, и пах гарью — не костровой, а старой, осевшей в тряпках и голосах. Стены, закопчённые до цвета засохшей крови, были увешаны пыльными амулетами и безглазыми масками. Здесь не любили свет: лампы коптили, мерцая, будто вспоминая, как гасли глаза у тех, кто сюда заходил последним.
И вырвать хочется — это звоночек Мне по очереди себе каждый позвоночек
Мидеймос — его имя звучит как древний шёпот из-под земли, как заклинание, забытое даже теми, кто его создал. В нём есть нечто церемониальное, будто оно вырезано на гробницах и на черепах пророков, сошедших с ума. Оно несёт отголоски величия, искажённого временем, как гимн, который слишком долго звучал в пустоте. Мидеймос — имя, которое когда-то могло принадлежать спасителю или архангелу, но стало клеймом. Его смысл теперь завёрнут в ядовитую патину — не возвышение, а скверна, не свет, а знание, от которого чернеют души. Оно напоминает, что он был создан не для страдания — но страдание стало его ремеслом. Не для власти — но властью он проклят. Не для одиночества — но никого не осталось, кто бы знал, как звучит его имя без боли.