Закончится ли твоя история смертью...?
Таверна была тем местом, где даже ночь казалась уставшей. Воздух стоял тяжёлый, как мокрое покрывало, и пах гарью — не костровой, а старой, осевшей в тряпках и голосах. Стены, закопчённые до цвета засохшей крови, были увешаны пыльными амулетами и безглазыми масками. Здесь не любили свет: лампы коптили, мерцая, будто вспоминая, как гасли глаза у тех, кто сюда заходил последним.
Он сидел в самом тёмном углу, лицом к двери. Не из паранойи — из привычки. Это было в теле, в сухожилиях и пальцах, как слабая боль в старом ожоге. Как шрам от крыла, которое он когда-то сжёг собственными руками.
Гранатовый сок в глиняной чаше напоминал кровь, но пах свежестью. Юноша пил медленно, аккуратно, он не прикасался к алкоголю даже в аду — не потому, что боялся потерять контроль, а потому что слишком хорошо знал, что найдёт, если его потеряет.
Он собирался уходить. Уже оплачен счёт, уже откинута тень из-под капюшона и именно тогда рядом с ним кто-то сел. Как если бы стол изначально был предназначен для двоих — просто вторая половина долго опаздывала.
— Ты держишься, будто давно не веришь, что можно просто сидеть и не ждать удара. — Голос был низкий, обволакивающий. Бархатный, но с ржавчиной. Как мёд, застывший на краю ножа.
Мидей не повернул головы. Только поставил чашу обратно, медленно и точно. Линия его плеч осталась расслабленной, но взгляд стал острым.
— Ты говоришь, будто знаешь, о чём я думаю.
— Нет. — Незнакомец улыбнулся — уголками глаз, не рта. — Но я знаю, о чём ты боишься думать.
Он снял перчатку. Движение было ленивым, почти праздным. Под ней — тонкие пальцы с когтями. Выточенными как у хирурга или скрипача.
— Ты не хочешь, чтобы тебя поняли, — продолжал он. — Хочешь, чтобы кто-то, хотя бы раз, использовал тебя правильно. Не отправил в бой, как пса, чтобы потом сказать, что ты укусил слишком глубоко.
Он выложил на стол небольшой мешочек. На вид — обычный, из тёмной плотной ткани, затянутый кожаным шнурком. Без звона, без тяжести — но странно живой, будто внутри что-то двигалось. Мидей отметил это, даже не глядя прямо: ткань пульсировала едва заметно, как будто мешок дышал.
— Платёж вперёд, — спокойно сказал демон. — Или приманка, если тебе так легче.
Мидей медленно повернул голову. Шнурок слегка ослаб, и сквозь щель мелькнул тусклый отблеск: не блеск монет — свечение, приглушённое, как под кожей. Ни хруста, ни металлического звона. Только глухая тяжесть — как будто мешок был набит крупными купюрами или воспоминаниями, которым давно пора сгнить.
— Ты приносишь слишком много смысла в слишком маленькой вещи, — сухо сказал Мидей, но глаз не отводил.
Демон едва заметно усмехнулся.
— Деньги — это просто форма. Ты ведь знаешь, что именно покупается.
— А если это не заказ, а выбор? — спокойно сказал гость.
— А ты её заслужил. Лишь одно убийство с очень щедрым вознаграждением, и одной деталью, все что узнаешь о цели надо докладывать мне.
Мидей молчал, он не задавал вопросов — потому что всегда слышал больше, чем хотел.
— Имя, — сказал он наконец, тихо.
— Фаенон, — выдохнул демон и даже звук этого имени будто сделал воздух холоднее. — Он заместитель одного из архидемона. Он наслаждается своей жизнью сейчас. Он пьёт души, как вино, и считает себя гостем на чужом празднике. Он золото в свете — и яд в тени. Его не убить случайно, его нельзя убрать без причины, но ты можешь стать причиной его смерти.
— Ты хочешь, чтобы я к нему приблизился. — Мидей говорил медленно, как если бы шагал по тонкому льду.
— Я хочу, чтобы ты стал его привычкой, а потом — последним лицом, которое он увидит. Или, — добавил демон, склоняясь ближе, — чтобы он полюбил тебя, так тоже можно, главное, чтобы боль была личной.
Демон не стал произносить имя вслух. Вместо этого он медленно сунул руку за ворот плаща и вытащил узкую, аккуратно сложенную бумажку и положил на стол. Она не шуршала, не сворачивалась — лежала смирно, как что-то живое, которое притворяется мёртвым.
— Вся информация — по этому номеру, — сказал он негромко, будто речь шла не о человеке, а о двери, за которой начинается другое.
Мидей не пошевелился. Только посмотрел на бумажку. Чернила — тёмно-синие, цифры выведены вручную, чётко, как по линейке. Кроме номера, на бумаге не было ничего: ни имени, ни опознавательных знаков.
— Ты предлагаешь мне позвонить по номеру из ниоткуда и довериться тому, кто поднимет трубку?
Демон наклонился чуть ближе. Его голос стал ниже, тише.
— Не доверяй, просто слушай. Остальное случится само.
Мидей молчал. В зале по-прежнему гудел гул голосов, кто-то смеялся в стороне, кто-то ронял кружку, но этот стол будто ушёл из пространства: шум не касался их, воздух был плотным, как под колоколом. Бумажка всё ещё лежала, почти светясь своей обыденностью.
— Я не беру приказы, — медленно проговорил Мидей, не поднимая глаз.
— Это не приказ, — демон усмехнулся. — Это шанс.
Он встал, не делая ни звука, ни жеста прощания. Просто отступил вглубь зала, и даже те, кто сидел рядом, его не заметили. Бумажка осталась Мидей дотронулся до неё только когда гость исчез. От неё пахло серой, дождём и чем-то человеческим. Как будто она побывала в чужих руках или в чужом сердце.
Мидей вернулся домой, когда за окном уже ложилась глубокая ночь. Не из тех, что дарят тишину, — из тех, что шуршат под кожей. Воздух был тяжёлый, промокший, с привкусом недосказанности. Его жилище — верхний этаж старого дома, чердак, переоборудованный в жилое пространство. Потолок низкий, стены облупленные, но воздух внутри — чистый, пахнущий древесиной и ладаном.
Он положил бумажку на стол, разулся, не включая свет, сел на табурет у окна и долго просто смотрел, как течёт ночь. Было ощущение, будто номер на бумаге греется сам по себе, будто ждёт.
Наконец он потянулся к стационарному телефону — старому, с проводом, тяжёлому, с запылённой трубкой и массивным корпусом. Он стоял в углу, будто часть декора, но на самом деле был куда надёжнее любых современных средств связи.
Это было более безопасным, чем использовать зеркальный экран — через такие устройства номер могли пробить за минуты, выследить, прослушать, наложить следящие теги, а этот телефон был старше большинства демонов, с которыми Мидей сталкивался и всё ещё работал.
Он взял трубку и прислушался к гудку. Потом медленно опустил палец в отверстие первой цифры и потянул диск назад — до упора, до щелчка. Отпустил, диск с негромким треском вернулся на место. Он набрал вторую цифру — так же: палец, вращение, щелчок, возвращение.
Номер был длинный, с городским кодом. Уверенные, чёткие движения. Он будто откручивал что-то важное, как код от сейфа или древнюю печать. У каждого щелчка был вес. Когда последняя цифра была набрана, Мидей задержал дыхание.
Голос был вежливый, мужской, будто усталый, но собранный. Как у тех, кто привык не удивляться ничему.
— Я звоню по поводу предложения, — сказал Мидей.
— Мне не называли названий. Только передали номер.
На том конце повисла короткая пауза. Потом:
— Достаточно, чтобы не называть имя.
Звук лёгкого шелеста, как будто кто-то перевернул лист или открыл досье.
— Тогда слушайте. Один из заместителей архидемона — Фаенон — ищет телохранителя. Требования высокие, доверия нет ни к кому, но по вашей характеристике вы подходите.
— Он ищет бойца, но при этом некоторые требования близки к слуге
Мидей не ответил. Он вглядывался в занавешенное окно, будто мог увидеть лицо собеседника сквозь стекло.
— Контакт устанавливается через посредника. Если вы согласны, утром вас встретят. Назовите район.
— Северная окраина, бывший приют.
Опять пауза. На этот раз — длиннее. Собеседник будто подумал, стоит ли говорить.
— Он не похож на тех, кого вы убивали раньше. Если вы не будете осторожны, он поймет вас — и вы умеете.
Щелчок. Линия оборвалась. Мидей положил трубку. Комната снова наполнилась ночным воздухом. Бумажка всё ещё лежала на столе — тихая, как шрам, которого не помнишь, но чувствуешь в ненастье. Мидей не шевелился. Он сидел в темноте. Внутри что-то скользнуло: не тревога, нет — предвкушение.
"Телохранитель", — подумал он.
И усмехнулся, едва заметно.
Утро началось в тишине — не мёртвой, но собранной, как накануне чего-то важного. Комната была полутёмной, свет проникал только сквозь узкую щель между шторами. Мидей стоял перед зеркалом, застёгивая пуговицы бордового пиджака, будто запечатывая в себе лишние эмоции.
Костюм садился идеально — словно его шили по Мидею. Глубокий бордовый цвет ткани отдавал вином, кровью и вечерним светом. Материал — плотный, чуть шелковистый, держал форму и не бликовал, но в движении ловил тёплые отблески. Пиджак был двубортным, с тремя чёрными пуговицами в два ряда, слегка зауженный в талии и подчёркивающий плечи. Шлица сзади мягко расходилась при шаге, не нарушая силуэта. Под ним — чёрная водолазка с высоким воротом, плотно облегающая горло и запястья. На груди — тонкая цепочка, ускользающая под ткань. Ни одного лишнего акцента. Брюки были из того же материала что и пиджак, мягко сужались к щиколотке, ложась по ноге с аккуратными складками. На ногах — полированные, кожаные ботинки без шнуровки. Чёрные, с тонкой подошвой и лёгким квадратным носом. Он привык больше к армейским ботинкам, но тут они бы не подошли так сильно.
Волосы он оставил свободными. Золотисто-медовые пряди, спадающие на плечи, были лишь немного приглажены с боков. Чёлка, растрёпанная чуть нарочито, закрывала лоб и касалась бровей. Он не поправлял её. В ухе — маленькая серьга, чёрная, почти незаметная. На руке — кольцо с плоским гранёным камнем.
Он выпрямился у зеркала, прищурился. Всё было на месте. Он бросил короткое сообщение посреднику с которым вчера связался после звонка:
«Буду вовремя. Готов обсудить детали. Отправляюсь на встречу.»
Ресторан располагался в старом здании бывшей астрономической обсерватории, переделанной в элитное заведение с репутацией закрытого клуба. Никаких вывесок, никакой музыки, только роскошь, закодированная в архитектуре. Мидей прошёл мимо охраны с лёгким кивком, не показывая приглашения. Его уже ждали, его появление не вызвало лишних взглядов. Он вошёл внутрь: белые скатерти, чёрный мрамор, кристаллические люстры, отражающие свет как вода в чаше. Официант подвёл его к седьмому столику у окна.
Тот уже был накрыт: два бокала, золотистый графин с водой, одна чёрная салфетка сложена кораблём.
Мидей сел. Спокойно, небрежно, но с достоинством. Как будто садился не к столику, а на трон. Он не осматривался.