Испачканные простыни. Глава 155
<предыдущая глава || следующая глава>
«Надо же быть таким невезучим», — эти слова всегда преследовали Минчоля, даже в районе, где жили одни бедняки.
Родной отец только и умел, что нажираться до скотского состояния, сквернословить и распускать руки. Мать, родившая такому человеку двоих сыновей, была способна лишь голосить на всю улицу, заливаясь слезами. Вдобавок приходилось повсюду таскать за собой пятилетнего заику-брата, который писался в штаны от малейшего окрика. Всё это складывалось в картину какого-то выдающегося несчастья, привлекавшего внимание даже в их трущобах.
Отец чуял попытки побега с поразительной точностью, словно собака-ищейка. Даже приходя домой в стельку пьяным и еле держась на ногах, он засыпал прямо у двери их тесной комнаты.
После бесчисленных попыток мать осознала: сбежать сразу с обоими сыновьями невозможно. В тот день ей удалось тайно вывезти одного лишь Минчоля к родственникам, а затем сдать его в приют. Давясь слезами, она то и дело затравленно оглядывалась через плечо, словно всё ещё выискивая глазами оставленного младшего.
— Вот только получу деньги в столовой… найду, где нам голову приклонить… и обязательно за тобой вернусь. И тогда мы втроем заживем по-настоящему, слышишь?
Она что, правда думала, что я в это поверю? Удивительно. Бросила в этой грязи маленького ребенка, который даже в глаза отцу боялся взглянуть, а теперь бежит — ни стыда, ни совести. Сама же знает, что у нее не хватит ни духу, ни уверенности вернуться туда. О какой жизни «втроем» она вообще говорит?
Минчоль не проронил ни слова и даже не кивнул, глядя, как мать оставляет его в очередном чужом месте. Он молча смотрел ей вслед. Спускаясь по склону, она все еще оглядывалась, но в какой-то момент, словно приняв окончательное решение, ускорила шаг и больше не обернулась. Он смотрел на нее до тех пор, пока она не скрылась из виду. В кармане потрепанной зимней куртки его рука крепко сжимала две смятые бумажки по десять тысяч вон, которые она сунула ему на прощание.
Жизнь в приюте оказалась неплохой.
Во-первых, регулярно кормили. Во-вторых, не приходилось просыпаться посреди ночи в холодном поту или жаться по углам, уворачиваясь от побоев. Да и в школу всегда было с чем идти.
Но главное — там никто не тыкал в Минчоля пальцем, называя его жалким. Быть таким же несчастным, как и твое окружение, — в каком-то смысле удача.
Иногда мысли возвращались к брату, оставшемуся «там», в еще большем аду. В такие моменты Минчоль лишь упрямо мотал головой, отгоняя наваждение. А что он мог поделать? От него всё равно ничего не зависело. Выбраться из преисподней, держась за чужую руку, невозможно. Тот, кому суждено выжить, должен выкарабкиваться сам.
«Надо же быть таким невезучим», — эти слова снова всплыли в памяти Минчоля уже в Америке, в доме его приемных родителей. Большинство усыновителей предпочитают младенцев, которые еще не понимают, что их усыновили. Наверное, ему следовало догадаться обо всем еще тогда, когда эти люди, в отличие от остальных, так настойчиво захотели взять восьмилетнего ребенка, с которым уже можно было общаться.
Супруги, усыновившие Минчоля, долгое время хотели детей. Пройдя через всевозможные процедуры лечения бесплодия и не оставив попыток, они так и не смогли зачать. Их брак стал несчастным, и от безысходности они решились на усыновление. Чтобы годы отчаянных попыток не казались потраченными впустую, они хотели ребенка примерно того же возраста, что и дети их друзей.
Полагая, что их исключили из социального круга только из-за отсутствия детей, они надеялись восстановить свой статус через усыновление и снова влиться в общество.
Однако не прошло и двух лет, как до них дошло: все их семейные проблемы крылись вовсе не в отсутствии детей. Они просто на дух друг друга не переносили.
Мальчик стал помехой в бракоразводном процессе. Желая начать жизнь с чистого листа, они постоянно спихивали ребенка друг на друга. В итоге Минчоль достался приемному отцу — просто потому, что у того доход был повыше, и тот благополучно на него забил. Когда одиннадцатилетний пацан сбежал из дома, его даже не пытались искать, а когда полиция приволокла беглеца обратно, отец встретил их с ледяным равнодушием.
После того как этот сценарий повторился несколько раз, органы опеки решили, что Минчолю нужны новые родители. В свой первый вечер в новой фостерной семье он лежал, пялясь в низкий потолок, и размышлял о том, сколь многообразны в этом мире способы бросить ребенка.
Его дальнейшая жизнь была унылой и несчастной. И пусть в ней не было никаких выдающихся трагедий, привлекающих всеобщее внимание, она была достаточно хреновой, чтобы каждый раз самоиронично ворчать:
А с чего бы, собственно, такому куску дерьма, как я, должно было повезти? Я с рождения обречен на неудачу. Моя единственная вина — то, что меня угораздило родиться в этой проклятой семье.
Эти слова незаметно вошли в привычку. А со временем ему уже не нужно было произносить их вслух — они то и дело звучали в голове, как заезженная пластинка.
Как ни парадоксально, но в мире этих убеждений Минчоль чувствовал себя в безопасности. С такой установкой было проще тянуть лямку: жить в убогой лачуге, за которую придется пахать лет сто, чтобы выплатить ипотеку, и тащить на себе жену с такой же тяжелой судьбой с кучей незапланированных детей. Если убедить себя, что в этом нет никакой выдающейся трагедии, жить становилось терпимее.
Услышав этот полный восторга голос, Минчоль опешил.
Ты что, тогда не сдох? Как ты вообще выжил?
Собственно, на встречу он согласился исключительно из любопытства. Вопреки ожиданиям, Минсон, казалось, жил куда благополучнее, чем он. И, что самое удивительное, он совершенно не держал зла на старшего брата, который когда-то сбежал, спасая собственную шкуру, и за всю жизнь даже не попытался его разыскать. Наоборот, парень смотрел на него с обожанием.
У него наворачивались слезы, когда он говорил: «Я как будто во сне… поверить не могу, что мы нашлись», а услышав, что Минчоль обзавелся семьей, он счастливо улыбался.
Сначала эта его кристальная наивность просто удивляла, но вскоре начала откровенно бесить. Он был до тошноты безобидным. И что самое странное — от этого сопляка совершенно не разило той гнилью безысходности, в которой сам Минчоль барахтался всю свою жизнь.
А ведь я был уверен, что твоя участь еще хуже моей. Думал, ты давно подох от побоев того поехавшего ублюдка, а если и выжил, то влачишь жалкое существование на самом дне. Я ведь даже не пытался тебя искать, чтобы не взваливать на свои плечи еще одно горе.
Впрочем, секрет его благополучия раскрылся довольно быстро. Оказалось, Минсон работает менеджером у одного футболиста. Парни вместе росли в приюте, и этот игрок стал ему как младший брат.
Минчоль с равнодушным видом смотрел на брата, который с горящими глазами перечислял награды спортсмена и выдающиеся истории с матчей, пока не услышал кое-что, от чего вздрогнул и подался вперед.
— Ты управляешь его деньгами? Всеми?
Заметив, как Минсон запнулся и напрягся, Минчоль поспешно добавил:
— Просто любопытно. Как старший брат, я ведь должен знать, чем живет мой младший братишка.
Минсон робко улыбнулся, смущенно обхватив ладонями стакан с напитком.
Глядя на то, как брат смакует само слово «братья», Минчоль понял: если грамотно разыграть карту семейных уз, вить веревки из этого идиота не составит труда.
Однако выкачать деньги из Минсона — а точнее, из футболиста Чхон Хэгана, чьими финансами тот управлял, — оказалось сложнее, чем он думал.
Стоило завести речь о семье, как Минсон готов был последнюю рубашку отдать ради племянников, которых даже в глаза не видел. Но как только дело касалось Хэгана, он становился несвойственно ему осторожным.
Он слишком хорошо понимал, что лишь управляет счетами вместо вечно занятого футболом Чхон Хэгана, а все средства принадлежат исключительно спортсмену. Минсон даже думать боялся о том, чтобы пустить их в оборот без спроса.
Но Минчоль и не думал сдаваться. Он методично давил на родственные чувства: убеждал, что как член семьи желает подопечному Минсона только самого лучшего, твердил, что они теперь в одной лодке. Минчоль даже стоически выслушивал душевные терзания брата, едва подавляя зевоту.
Настоящим подарком судьбы стал трансфер Чхон Хэгана в Бельгию, после которого статистика игрока пробила дно. С каждым днем Минсон мрачнел всё больше, изводя себя бессонными ночами. Он то и дело рисовал в воображении картины мрачного будущего, где Хэган больше не сможет выйти на поле, и ломал голову над тем, как в таком случае спасти парня.
— Ты подумал над тем, что я предлагал? Ах, да, ты был занят. Ничего страшного. Это всё равно не к спеху.
Минчоль действовал без лишней спешки, планомерно расставляя силки. Он приводил в пример семьи спортсменов, сколотившие целые состояния на грамотном управлении призовыми. Убеждал, что если Минсон как следует пустит деньги в оборот, Хэган сможет жить припеваючи, даже если прямо завтра навсегда повесит бутсы на гвоздь.
На то, чтобы дожать брата, ушел почти год.
За это время статистика Хэгана пробила очередное дно, и его спихнули в аренду в другой клуб. Минсон места себе не находил: корейская пресса и так точила на игрока зубы, а если стервятники пронюхают, что тот не просыхает... Минсон выматывался до предела, разгребая последствия его алкогольных загулов. А порой леденел от ужаса, внезапно узнавая в пьяном лице Хэгана уродливые черты их собственного отца.
Минчоль искусно играл роль понимающего и чуткого слушателя. Он охотно поливал грязью агентство, которое даже не удосужилось позвонить своему подопечному, пока тот на всех парах летел в пропасть. Он пел Минсону дифирамбы, твердя, что только он один по-настоящему печется о Хэгане.
И вот, когда Минчоль наконец увидел сумму на банковском счету футболиста... по его телу прошел такой электрический разряд, что он едва совладал с дергающимися мышцами лица, изо всех сил пытаясь скрыть хищный оскал.
Ради таких денег... О, да. Если считать, что все несчастья мне пришлось вытерпеть лишь ради того, чтобы сорвать этот куш, то моя жизнь оказалась не такой уж и убыточной.