Корсиканское чудовище

Одна из черт, которая отличает подлинного «аристократа духа» в наш мещанский век — уважение к врагу, признание его заслуг и, возможно, даже его влияние на формирование нашей собственной идентичности. Ведь нас нисколько не умаляет, а даже, напротив, возвышает сознание равной или превосходящей силы, из столкновения с которой мы, к тому же, вышли победителями. Ещё Гомер, будучи греком, мог позволить себе воспевать троянца Гектора и осуждать надругательство Ахиллеса над телом павшего. А мы тем временем предпочитаем тревожить великих мертвецов своими мелкими колкостями.

Всё девятнадцатое столетие, в котором Гегелю предстояло воспеть абсолютный дух, а Ницше — сверхчеловека, было бы невозможно без Наполеона, без поклонения ему и без ожесточённой борьбы с ним. Россия, остановившая Бонапарта во время Первой Отечественной войны и добившая его в ходе Заграничного похода, не смогла по достоинству оценить масштаб дарований «императора французов». Пушкин, Достоевский, Толстой и другие классики соревновались в его осуждении и в противовес превозносили смирение «маленького человека»; антибонапартизм стал одной из основ русского гуманизма, который, конечно, был намерением весьма благим, но раз за разом мостил дороги в места отнюдь не райские — прежде всего, ввиду отсутствия той воли, которая была у Наполеона. Что толку от гуманизма, если он не способен дать настоящий отпор тиранам и завоевателям? В его арсенале лишь увещевания, а ими многого не добьёшься. И если Толстого можно понять — после кошмаров Крымской войны, в которой Россия сражалась против карикатурного племянника великого императора, писатель дрейфовал к пацифизму, то Пушкин и Достоевский, лица гражданские, подходили к войне с мерками мирного времени, если не сказать — безвременья. Пожалуй, единственный большой русский автор, разглядевший в Наполеоне деятельную, вечно беспокойную натуру, которая перекраивает не только политическую карту, но и жизнь многих поколений — Лермонтов. В «Бородине» император лично не фигурирует, но чувствуется, что он принадлежит «к могучему, лихому племени», к «богатырям», пусть и с противоположной стороны.

Чем же так досадило современникам и потомкам «корсиканское чудовище» (сегодня его бы назвали «священным монстром»)? Если не брать в расчёт дежурные заплачки о понесённых жертвах — Бонапарт продемонстрировал новый человеческий тип, возникший из эпохи Просвещения и Французской революции, ставший образцом для всех будущих пассионариев. Жертвы были всё равно неизбежны, но вместо революционных и наполеоновских войн они бы сгинули в очередном вялотекущем европейском конфликте ради торговых привилегий или династических претензий. Родившееся оказалось важнее погибшего — множество новых наполеонов пронизали собой всё общество сверху донизу. В политике они больше не могли мириться с легитимизмом, в философии — с догматизмом, а в искусстве — с классицизмом, то есть со всеми теми «-измами», которыми оправдывался устоявшийся порядка вещей, стеснявший возможности человеческого духа. Конечно, утверждение, что Наполеон стал «крёстным отцом» новых революционных движений попахивает излишним обобщением, но это всё же не пустая декларация. Именно его Гражданский кодекс, распространившийся по всей Европе на французских штыках, коренным образом изменил политическую систему в Германии, Италии, Австрии и других странах, позволив высвободить дремавшие до этого силы внутри народа, причём это коснулось и тех, кто не принял наполеоновскую экспансию (Россию и Испанию).

В Бонапарте, хоть он и был корсиканцем по рождению, французская нация обрела саму себя. Его армия, продолжавшая революционные традиции, была первой армией, сформированной путём всеобщей мобилизации, и поговорка про маршальский жезл в солдатском ранце — отнюдь не преувеличение. Сам титул «император французов» говорит о совершенно новом уровне участия масс в политике. Столкнувшись с подобной невиданной доселе силой, закосневшим европейским монархиям пришлось судорожно приспосабливаться и поворачиваться лицом к своим подданым. Никто не сделал больше для сплочения русских дворян и крепостных в единый организм, чем Наполеон — но наши цари этим не воспользовались. Их стойкое неприятие «императора-выскочки» бросило тень на весь XIX век; они надеялись избежать необходимых потрясений, с большой осторожностью вводя и порой откатывая назад давно назревшие реформы, и в итоге получили переворот, ещё больший по масштабу, смётший их самих с исторической арены. «Маленький человек», образ которого приняли и власть имущие, при всех своих кажущихся добродетелях не смог ничего противопоставить неумолимому времени.

Не сможет и сегодня. Наша эпоха ждёт своих героев, которые попытаются пересилить законы истории, экономики, да хоть гравитации, даже если их подвиги обречены на поражение. Бонапарт, как и Александр до него — пример вопиющей, с точки зрения обывателя, растраты человеческих сил, чудовищной неэффективности. Его завоевания оказались недолговечны и не принесли ощутимых благ французскому народу, но взамен дали нечто большее — вдохновение и веру в силу человеческой воли, несмотря на все Ватерлоо, и этот дар перешагнул через границы и времена, и по сей день он принадлежит нам. Не стоит очаровываться «корсиканским чудовищем» в духе «умная нация покорила бы весьма глупую-с», но не из соображений травоядного гуманизма; просто русский народ сам себе Наполеон, способный оставить всех героев прошлого позади. Достаточно лишь помнить об этом.

Сорока специально для Поэтарки