Пруссачество и мистицизм
Восточная Европа славится не только культурой дискуссии, уровень которой растёт день ото дня — прежде всего, это больше, чем географическая область, это особое мироощущение. Заброшенность, обречённость, причудливый плавильный котёл всех религий, идеологий и культур — список ассоциаций можно продолжать ещё очень долго, но сходу можно подметить во всех этих характеристиках их взаимную противоречивость.
Для Европы Западной, Европы первого сорта, эти места всегда были Фронтиром, где не действуют строгие законы римского права, католицизма и рационализма (в зависимости от времени). Для Византии это было место обитания диких племен, нуждавшихся в просвещении, для сменившей Византию Турции — кафиры, подлежащие порабощению или истреблению. Наконец, для России, в разные исторические периоды, Восточная Европа это братья-славяне, оболваненные папистами и угнетённые магометанами или же надоедливые и злобные государства-лимитрофы, подголоски либерального миропорядка.
Таким образом, эта территория обречена была стать полем брани для трёх великих цивилизаций, и она пребывает в таком положении уже не первый век. Многих, кому выпало сомнительное счастье родиться здесь, и в наши дни гнетёт несовпадение идентичностей, а уж раньше и подавно. Но подобный диссонанс как раз и способен в полной мере отразить всю сложность и многообразие жизни, если он выливается в искусство. Франц Кафка стал едва ли не символом всей восточноевропейской литературы — дисгармония местного менталитета наложилась на дисгармонию мировой политики и личную травму.
Конец XIX века — время, известное как belle epoque, когда западная цивилизация жила мечтами о будущем мире без границ и войн, когда чудеса науки и техники входили в повседневную жизнь, обеспечивая буржуазному обществу невиданный доселе комфорт. Но это был лишь фасад, за которым скрывались пессимизм, сомнения, декаданс, а порой страстное желание уничтожить этот лицемерный уклад, обрекающий большинство на нищету ради роскоши меньшинства.
Прага, где родился и жил Кафка, была самым подходящим городом, чтобы испытать всю перечисленную гамму чувств. К разительным социальным контрастам здесь примешивались ещё и национальные противоречия: Чехия тогда находилась под властью Австро-Венгрии, и политические устремления местного населения пресекались на корню имперской администрацией. Для писателя ощущение инаковости усугублялось еврейским происхождением: его детство и отрочество пришлось на самый разгар еврейских погромов.
Чувство глубокого кризиса, который ещё пытается рядиться в одежды процветания, многих в то время привело к эскапизму и впадению в эзотерику. Опять же, в истории Праги есть целый период, когда в правление императора Рудольфа II город стал столицей европейской алхимии; также чешские сектанты в своё время стали провозвестниками Реформации. Кроме общеизвестных гуситов существовали ещё пикарты, проповедовавшие наступление Царства Божьего, и адамиты — предшественники современных нудистов. Вся эта мистическая традиция не могла пройти мимо Кафки, хотя он, в отличие от своего собрата по перу Густава Майринка, до известной степени избегал оккультизма. То, что роднит его с эзотерикой — гностическое восприятие мира как материальной тюрьмы, из которой человеческая душа должна освободиться. Писатель всю свою жизнь имел проблемы с восприятием собственной и чужой телесности, словно андрогин из платоновского «Пира», чувствующий свою неполноценность. Особенно аллюзии на гностицизм заметны в «Превращении», которое представляет собой негативную версию евангельской истории: главный герой, Грегор Замза, становится насекомым в Рождество и, претерпевая множество «страстей», умирает на Пасху.
Известно, что Кафка некоторое время сотрудничал с Ярославом Гашеком. Это были две противоположности, дополняющие друг друга: Гашек предпочитал преодолевать абсурд современной жизни при помощи смеха, подчас сардонического, иронии и сарказма; Кафка же, в свою очередь, целиком и полностью, не щадя себя, погружался в неразбериху бытия и препарировал её изнутри. Состояние абсурда, если следовать его выводам, проистекает из стремления зарегулировать любые свободные проявления жизни; то самое «пруссачество», присущее Австрийской империи и в той или иной мере характерное для всех государств. В этой связи становятся понятны симпатии писателя к анархизму, о которых многие и не подозревают; он даже участвовал в митингах против смертного приговора Франсеску Ферреру (основателю либертарной педагогики) и был за это арестован. Кроме того, в молодости он часто посещал разные политические собрания демократического и пацифистского толка.
В мире, который возник в горниле Первой мировой войны, Франц Кафка не смог бы жить: это был мир «больших нарративов», мир иерархий, громоздких и одновременно оторванных от живой непосредственной реальности, право которой на жизнь писатель отстаивал в своих произведениях. Он не стал революционером и не оставил человечеству какой-то философской системы: если бы не демарш Макса Брода, который вопреки воле своего друга издавал его книги, мы бы, возможно, и не знали о существовании такого писателя. Главные его романы остались незавершёнными. В этой вечно сомневающейся, рефлексирующей литературе, которая не претендует на дидактику и отказывается от пьедестала, отразилась мятущаяся душа Восточной Европы и трагизм существования в обществе потребления. Вместе с тем эти произведения вооружают революционеров жестокой критикой либерального мира; Кафка не стал революционером, но создал язык, чтобы сделать революционерами своих потомков.